сколько раз примирение ваше представлял себе ты? сколько раз в голове прокручивал сцены эти, что были тобой, придуманы? собьешься со счета после первой же сотни, если начнешь пересчитывать. времени когда ты предоставлен сам себе предостаточно было. и как бы ты не старался от себя эти мысли гнать, убеждая себя что больше никогда-никогда даже не заговоришь с лорканом, никогда не помиришься с этим «предателем». они возвращались и наполняли твой разум без остатка. ==>

поиск игры новости банк награды услуги шаблон игры
гостевая правила f.a.q роли нужные хочу видеть
TonyNatashaMoriartySebastianWandaMagnusAliceErik

Пс, амиго, есть товар, отойдем, поболтаем? Новомодная штучка - crossray называется. Вызывает сильную зависимость, но имеет свои плюсы: вдохновение и соигроки на любой фандом.

Crossray

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossray » И гаснет свет... » E.T. (extraterrestrial)


E.T. (extraterrestrial)

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

E.T. (extraterrestrial)

http://funkyimg.com/i/2Bz7P.gif http://funkyimg.com/i/2Bz7N.gif

Earth, mental space, (who-knows-where-else)

present days

Kylo x Wanda

Пути Силы неисповедимы: иногда захлопнувшаяся перед носом дверь - не конец истории, а самое её начало.

+2

2

Напряженные руки застывают в неестественном положении: пальцы Ванды, будто изломанные и окостеневшие, удерживают энергетическую сферу, пылающую красным. Концентрация достигает наивысшей точки – шар диаметром восемь дюймов по силе потенциального разрушения идентичен двадцати килограммам взрывчатки в тротиловом эквиваленте. Максимофф уверена, что не потеряет контроль над собой, но суть тренировки заключается не в усовершенствовании навыка самообладания.  Ванда скалится и увеличивает расстояние между ладонями – от сферы отделяются два «канала»: мерцающие потоки энергии перемещаются по ним от периферии к центру и обратно, создавая иллюзию беспокойной жизни, проистекающей внутри.
Ведьмовские уловки не впечатляют оппонента – Вижн парит над полом, идеально удерживая равновесие; даже плащ, созданный по образу и подобию одеяния Тора, стелется по воздуху образцово-показательно. Ванда раздражённо хмурится: безупречность действует ей на нервы. Он хоть иногда перестаёт быть занудным, скучным, правильным до аллергии эталоном?..
Сорвавшись на сдавленный короткий вскрик, Максимофф рывком бросается вперёд и обрушивает на партнёра сформированный заряд, наплевав на технику безопасности. Если Вижн покачнётся – это уже можно считать успехом (и маленькой свершившейся вендеттой).
На несколько секунд, длящихся две бесконечности, Ванде кажется, что она знает всё. Вижн становится эфемерным, полупрозрачным; опадает, неловко согнув ноги в коленях и адресуя противнице полный недоумения взгляд. Камень Разума полыхает желтым светом и тускнеет – как только последняя искорка гаснет, наваждение исчезает, и Ванда приходит в себя, резко, будто очнувшись от продолжительного ночного кошмара.
- Остановись, - шепчет Вижн, с видимым усилием выпрямляясь.
- Что произошло? – Максимофф действительно ничего не понимает, но находит ситуацию крайне любопытной.
Она смиренно выдерживает нудную лекцию о Камнях Бесконечности и опасности, кроющейся в их силе, внимает краткий вводный курс в свойства одного из них – того, что хранит Вижн, - и хмыкает, услышав, что ей не стоит впредь пытаться использовать энергию камня для наращивания своей собственной.
- Ты боишься? – «меня» – без обиняков спрашивает Ванда, прищурившись.
- Да, - честно отвечает Вижн, глядя при этом чересчур внимательно и, что неприятно, с жалостью. – Последствий, которые могут сказаться в первую очередь на тебе.
Объявив тренировку оконченной, Ванда поспешно покидает зал.
Любое проявление участия Максимофф с недавних пор воспринимает как насмешку.
Она может сама о себе позаботиться.
Сама.
...
Очередная попытка обнаружить ментальный участок, где произошло короткое замыкание, оборачивается приступом удушья и паники. Разум Ванды – как сломанный телевизор, сопровождающий рябые помехи белым шумом. Изредка картинка изменяется, выводя черный экран, - в такие минуты Ванда чувствует, что кто-то или что-то извне пытается пробиться к ней, и тщательно перекрывает все ходы. Она догадывается, что не единственная на планете обладает способностью проникать в мысли, но вторжений в своё сознание не приемлет и категорически отторгает.
Правда, во сне Ванде приходится переводить защитные системы в режим автопилота и надеяться, что ничего плохого с ней не случится.
Она слышит голос, отдающий приказы.
Обрывки криков и стон металла, взрезаемого чем-то острым.
Голос.
Снова голос.
Он спрашивает: «Кто ты?»
Ванда отражает, как зеркало: «А кто ты
И просыпается, чувствуя боль и жжение в висках, как если бы всю ночь подвергалась в высшей степени жестокой версии электрошоковой терапии.
Чужеродное присутствие ощущается перманентно, словно в теле Максимофф живёт не одна она. Ей не составляет труда воспроизвести интонации и слова, въевшиеся в память; иногда речь звучит монологом, никак не привязанным к окружающей Ванду реальности. Поразмыслив над пугающими обстоятельствами, она приходит к печальному выводу.
Похоже, Вижн не зря беспокоился.
Ванда Максимофф случайно влезла туда, куда не стоило соваться, и теперь медленно, но необратимо сходит с ума, расплачиваясь за дерзость.

+2

3

Он вздрагивает, словно от удара. Игральные кубики с искусно вырезанными на гранях символами тают в пальцах, которые он рефлекторно сжимает, хотя и понимает, что не удержит морок, наведенный Скайуокером.
Исчезают не только кубики. Фоновое, навязчивое, перманентно-привычное ощущение чужой Силы уходит тоже. Он закрывает глаза, не реагируя на недовольный — опасливый, но с отчетливым раздражением в интонациях — голос генерала; пытается сосредоточиться и сознательно повторить то, что прежде удавалось сделать спонтанно.
Хочет ее видеть.
(по всей видимости, много хочет)

То, что еще недавно было похоже на непрочную, склонную к разрывам завесу, оборачивается глухим барьером. Рей отгораживается от него стеной — и не той, от которой он мог бы оставить один лишь пепел, единожды задавшись такой целью. Новое препятствие нельзя разрушить яростной лобовой атакой.
Беспомощность отвращает его почти так же сильно, как одиночество.

Вместо ответа он поднимает ладонь — всего лишь в жесте отрицания, но этого оказывается достаточно. Некоторые люди учатся медленно; хвала небесам, что вообще учатся (он невысокого мнения о способностях генерала и знает, что может рассчитывать на взаимность).
Эмоции туманят разум; он знает об этом и все равно позволяет им затопить все уголки сознания, даже те, существование которых отрицается вслух. Бен Соло — или то, что от него осталось, — ненавидит «тысячелетний сокол» так сильно, что связь с темной стороной Силы становится почти осязаемой. Погружаясь в ненависть сына Органы, он чувствует и его боль, и его обиду, и его тщеславие.
В самом себе он может отыскать лишь гнев.
И еще — страх, с которым не умеет справляться.

В последнюю попытку уходят все оставшиеся резервы. Едва ли понимая, что именно делать, он вкладывает Силу в ненаправленный, слепой удар — задумываться о целесообразности не хватает терпения, забивание гвоздей микроскопом возведено в абсолют и признано семейным видом спорта.
Она не имела права этого делать. Ни уходить, ни отказываться, ни... он понятия не имеет, каким образом Рей экранирует сознание, но приходит к выводу, что это его тоже не устраивает. Идеей фикс становится уничтожение любых ее защит.

(может быть, вместе с ней самой)
(даже лучше, если с ней)

Ничего не происходит. Или так ему кажется. Окружающий мир норовит раздвоиться, во рту чувствуется отчетливый медный привкус, руки трясутся почти бесконтрольно — поблизости, впрочем, некому заметить накатившую слабость. В первые секунды он лишь фиксирует картинку, никак не осознавая происходящее; отмечает, как генерал тяжело оседает по стене, скользит взглядом по тем, кто только пытается подняться.
(их голоса становятся громче, отчетливее, звучат назойливо, вплетаются в его мысли; чужая паника накатывает волнами, оставляя после себя бесконечную усталость — разумы не только распахнуты, но и изливают содержимое в пространство; совсем не тот эффект, сплошное разочарование)

В том, что кое-что у него все-таки получилось, он убеждается позже, когда наяву слышит расходящийся отголосками эхо женский голос.
Она говорит — все чего-то боятся.
Он думает — говорить о последних джедаях действительно было несколько преждевременно; галактика в очередной раз оказывается полна сюрпризов. Кто она? Откуда? Что знает о Силе? Знает ли хоть что-то?

Чужие попытки удержать дистанцию ощутимы, но не работают: он вцепляется в бреши, которыми пестрят ее щиты; разрывает последовательно и методично; не из желания навредить — из любопытства, подталкивающего к действию.
Кто ты такая? Что ты такое?

Первое правило построения диалога: собеседник должен что-нибудь ответить.

Сила скрадывает расстояние, как если бы они находились на разных углах ныне скомканного, утратившего геометрию листа. Предчувствие обгоняет встречу — он откладывает в сторону тренировочный меч — грубо слепленная поделка не способна причинить ощутимый вред, но баланс имеет практически тот же — и жестом просит всех удалиться. Последний из шестерки (преторианцев было восемь, он вспоминает тот бой как свою личную неудачу) оборачивается, прежде чем исчезнуть из виду; хватает нетерпеливого движения запястьем, чтобы стальная перегородка между отсеками рухнула вниз практически без амортизации, оставив рыцарей Рен снаружи.

— Что это? — алые всполохи застывают в воздухе, повинуясь его желанию. Такие же, только ярче, окутывают ее пребывающие в движении пальцы. Издалека кажется, будто они пульсируют.
— Впервые вижу, чтобы Сила так себя вела. Как ты это делаешь? — он возбужден, словно ребенок, которому подарили новую игрушку.
Лучшую из модельного ряда.

Отредактировано Kylo Ren (2018-01-30 05:22:28)

+3

4

Довольно быстро выясняется, что голоса и смазанные, как промокший акварельный рисунок, видения – не плод воображения, не галлюцинации и не просто «небольшой стресс» (в принципе странно уповать на такую возможность, но надо было себя чем-то успокаивать). Ванда с удивлением и тайным восхищением рассматривает то, что образуется на месте её щитов – аккуратные дыры, проделанные мастерски, с уважением не только к рабочему «материалу», но и чужому труду (Максимофф правда старалась; загвоздка в том, что она, в отличие от оппонента, абсолютный дилетант).
«Не обращай на меня внимания», - так Ванда трактует деликатность (если к происходящему вообще применимо подобное определение) и осторожность (это уже ближе к истине), с которой действует чья-то настойчивая воля. – «Не хочу тебе мешать. Продолжай заниматься своими делами».
Ни одной прямой атаки, ни капли ощутимого вреда, кроме очевидных неудобств  – мало кому понравится время от времени слышать то, что ты не хочешь слышать, - ни единого намёка на угрозу, по крайней мере, явную.
На неё не нападают, за ней наблюдают.
И, пожалуй, изучают, правда, причина столь пристального внимания кроется где-то в глубине разума, куда по собственной инициативе Ванда пробраться не может.
Её способности не дотягивают до нужного уровня. Небольшой эксперимент подтверждает удручающий факт – стоит объекту выйти из поля зрения, как связь с ним истончается; по мере увеличения расстояния, Ванда теряет её совсем.
О масштабах силы человека, не желающего сдавать позиции, остаётся гадать; Максимофф надеется лишь, что, как и большинство обладающих властью и нацеленных вперёд, он не сразу заметит, что творится у него под носом.
(Это он, Ванда не сомневается).
Она приближается к «окнам», выбирая разные, но ведущие  в одну и ту же жизнь: подглядывать, а тем более пытаться влезть, неблагоразумно из соображений безопасности, поэтому приходится довольствоваться тенями, обрывками и силуэтами вместо конкретных образов. Ванда устаёт, но не отказывается от идеи если не узнать наверняка, то хотя бы догадаться, кто находится по ту сторону.
Подловив себя на мысли, что ей тоже становится любопытно, Максимофф моментально придумывает оправдание – она ведь не могла пустить всё на самотёк, замечать, как к ней тянутся невидимые, но от этого не менее ощутимые сигналы, и не предпринять хоть что-то, правильно?..

Темно-серая стена служит прекрасным фоном для проекции. Ванда отшатывается; алые волны змеятся по её рукам, скручиваясь на запястьях в подобие браслетов. Присутствие практически осязаемо; реальная дистанция перетекает в условность – достаточно обернуться и убедиться, что физически, кроме Максимофф, в комнате никого нет.
И всё-таки…
Он здесь.
Ванда почему-то знает, что будет видеть картинку одинаково чётко как с открытыми, так и с закрытыми глазами. Проверять, впрочем, не торопится – волнение, от которого совершенно не получается избавиться, диктует манеру поведения загнанного в угол дикого животного: не отводить взгляд ни в коем случае. Не отвлекаться.
- Это происходит само собой, - лаконично отзывается Ванда, для наглядности приподнимая ладонь. – Моя энергия. Когда я хочу её использовать – появляется цвет. Это и есть сила, - она акцентирует последнее слово, копируя интонации гостя, но едва ли вкладывая тождественное значение и отношение.
Красные линии медленно тускнеют, прежде чем совсем погаснуть. Алчущий интерес не удовлетворен до конца, Ванда это смутно чувствует, но показывать фокусы не входит в её планы.
Вывод формируется спонтанно и заставляет задуматься, как на самом деле далеко находится человек, обладающий сверхспособностями и при этом не слышавший о Мстителях и ведьме, затесавшейся в команду по спасению мира (репортажи гремели, кажется, из каждого утюга на территориях четырёх континентов; в информационном вакууме повезло пребывать разве что слепоглухим).
- Ты никогда раньше не встречал такого. Вот что тебя привлекло.
Ванда хмурится, смотрит исподлобья и спрашивает:
- Что тебе нужно от меня?

+1

5

— Я так не могу, — признается он, полным восхищения взглядом следя за движениями ее рук. Нет большого практического смысла в том, чтобы придавать Силе визуальный облик, но сам факт подстегивает воображение. Ни о чем подобном он прежде не слышал.

Заслуга ее исключительности?
Или благодарить следует Скайуокера, приложившего все усилия к тому, чтобы его обучение было максимально бесполезной тратой времени?
(он думает: пятьдесят на пятьдесят, с легким перевесом в сторону методов покойного дяди)

Вопрос о том, что ему нужно, Рен, разумеется, игнорирует целиком и полностью. Он и сам пока не в курсе, что именно ему нужно, зачем и как это взять. В первую очередь, стоит сориентироваться в пространстве; обернувшись, он видит за спиной детали чужого интерьера и на несколько секунд теряется. Яркий дневной свет ложится на вытянутую руку, словно окно в самом деле находится рядом. Рен недоверчиво щурится, изучая мягкое бежевое покрытие под ногами, и пересекает комнату по диагонали, машинально огибая какое-то кресло, в которое по определению не может врезаться — потому что его самого нет в этой комнате, а кресла нет там, где находится он.
Сосредоточившись на том, что реально, Рен может различить очертания тренировочного отсека, но быстро перестает на этом концентрироваться: «Добивающий» известен ему до последнего уголка, чего нельзя сказать о месте, где живет (этот вывод он делает практически сразу) незнакомка.

Полная противоположность лаконичной эстетике Первого Ордена: сплошные пастельные тона, явная небрежность формы, отнюдь не идеальный порядок. Бегло оглядевшись по сторонам, он подмечает брошенный на спинку кресла плед, датаскрин неизвестной устаревшей модели, тысячу и одну мелочь на полках; спальня выглядит обжитой и обставленной со своеобразным вкусом. Ничего экстраординарного, на Корусанте хозяйка комнаты затерялась бы в считанные минуты.

— Мы ведь за пределами Внешнего Кольца, верно? — он подходит к столу, где стоит макет планеты незнакомого рельефа, утыканный маленькими флажками. Макет — самый настоящий, не информационная голограмма, из чего Рен делает вывод, что ценность вещица имеет скорее эстетическую. Либо в этой системе знать не знают о голопроекторах.

— Где-то в Диком Пространстве, судя по твоей реакции, — добавляет он, в третий раз за минуту одергивая рукав тренировочной туники; забыв про макет, переключает все внимание на девушку — вернее, на обрывки ее ощущений. Полноценное вторжение в чужой разум без веской причины кажется излишним. Рен довольствуется тем, что она сама, не слишком сдерживаясь, позволяет прочесть; после всех фокусов с Силой он практически ни в чем не уверен и лишь одно может утверждать наверняка: она понятия не имеет, о чем он говорит. Но — тянется в ответ, чтобы узнать. Неумело и не слишком осторожно, словно не сталкивалась прежде ни с кем, кто способен защищать свой разум от чужого любопытства.

— Пожалуйста, не надо. Это будет больно, — в первую очередь, для него, но дальше возможны варианты, о которых принято умалчивать из вежливости.

— Лучше спроси, — уголок его губ чуть заметно дергается.

Общаться с кем-то, кто столь явно чувствует Силу и при этом не пытается Заставить Кайло Рена Что-То Сделать, оказывается крайне интересно.

Отредактировано Kylo Ren (2018-02-05 05:39:30)

+1

6

Когда-то она поступала точно также. Без приглашения возникала там, где её никто не ждал. Многозначительно улыбалась, незаметно потроша тем временем потаённые людские страхи, как озлобленная собака, впившаяся зубами в перьевую подушку. Забиралась в чужие мысли и самозабвенно перебирала их, будто удачливый воришка любуется на украденные драгоценности, определяя самое ценное. Ей не нужны были пустые разговоры, типичное враньё и напрасное сотрясание воздуха: вся правда, вся суть запрятана по уголкам сознания; Ванда лишний раз не раскрывала рта, зная цену каждому слову, и, заодно, многое зная вообще без оных.
Странно из нападающего внезапно очутиться на позиции вратаря.
Она лишь примерно представляет, каким образом закрыть одновременно всю площадь, нелепо расставляет руки, понимая, что щелей осталось предостаточно, да к тому же, из-за укоренившейся привычки, так и подмывает бросить всё и ринуться в атаку.
Нелегко же приходилось тем, кто априори не мог от неё защититься.
Ощущения гостя Ванда затрагивает по касательной, легко соскользнув с них на его действия.
Она не припомнит, чтобы радушно произносила: «Проходи, располагайся, будь как дома».
Или посылала ментальные сигналы: «Не поверишь, я очень рада тебя видеть, хоть и черт знает, кто ты».
Мешать ему, пробовать воспрепятствовать – бестолково. Незнакомец, без сомнений, реален, но, по сути, бесплотен: он пройдёт насквозь, если Ванда ринется преграждать дорогу, а энергетическая сфера подкоптит стену, либо пробьёт в ней дыру – пожалуй, не стоит увеличивать количество брешей.
Как ребёнок, попавший на увлекательную выставку, он перемещается по комнате, беспрестанно оглядываясь. Ванда пристально следит за гостем, невольно копируя его движения, повороты головы и туловища, даже оправляя рукава с минимальным отставанием от его жеста. Происходящее напоминает дурной фарс, плохо скроенную иллюзию; в какой-то момент Ванде чудится, что зрение (или мозг) её подводит, потому что картинка «едет», как по неосторожности сдвинутая калька, вырисовывая за четкими контурами помещения другое, незнакомое.
То самое, где находится он.
Последовав примеру, Максимофф сосредотачивается, сдвигая проекцию своей комнаты. Углы разъезжаются, образуя большее пространство. В отличие от незнакомца, Ванде практически не на что смотреть, кроме единственной вещи, привлекающей внимание.
Продолговатый прибор неизвестного предназначения настораживает, но она не решается приблизиться и исследовать его получше. Вспомнив товарищей по команде, Ванда мимолётно накидывает возможные функции: Старк беспрепятственно размещает свои гениальные изобретения в космосе, Тор использует Мьёльнир, чтобы перемещаться по воздуху и между мирами, - чем этот товарищ хуже?
Боги, искусственные интеллекты, мутанты, синтезоиды…
Для полной коллекции разве что инопланетянина не доставало.
Познаний Ванды в астрономии хватает, чтобы со слов гостя соединить звенья несложной логической цепочки и принять полученный вывод как данность.
- Это Земля.
Она медленно подходит к столу и бездумно касается подставки глобуса, поправляя его.
- Планета, третья от Солнца. Где-то пятая или шестая по размерам, если брать в расчёт только Солнечную систему, - Ванда с удовлетворением отмечает, что информация для незнакомца исключительно новая. – Единственная, где есть жизнь. Так пишут в учебниках. И в этом уверены учёные. Дикая территория, здесь ты попал в самую суть, не поспоришь.
Сдавленно фыркнув, Максимофф обращает на мужчину испытующий взгляд.
- Я уже спрашивала. Только что. И раньше. Это ведь не первая наша встреча. Ты понимаешь, о чём я.
«И ты знаешь, что я хочу услышать».
- Рен. Что это? Название места, откуда ты? Твоё имя? – ненавязчиво подталкивает Ванда, выбрав наиболее невинный из имеющихся у неё наводящих вопросов. Замолчав на долю секунды, она поясняет: - Чаще всего мне удавалось распознать именно это слово, среди всего остального, что лезло в мою голову.

+2

7

Склонив голову набок, он следит за ее движениями и не без удивления отмечает, что она не выказывает страха — напротив, без опаски подходит ближе; свободно сокращает дистанцию, словно хочет наглядно продемонстрировать, кто именно здесь является гостем (опционально, нежданным). Вступив в полосу света, незнакомка чуть щурится и встряхивает головой; в темных волосах проскальзывают золотисто-рыжие искры. Он против воли вновь заглядывается на ее руки — узкие ладони, теперь уже не окутанные неясным алым свечением, беспокойные подвижные пальцы танцовщицы или музыкантки. Оборачиваясь к ней всем телом, Рен остро чувствует, насколько неповоротлив и тяжел — что в сравнении, что в принципе. В бесконечном списке претензий к себе становится на одну позицию больше.
Она говорит: «планета, третья от солнца; где-то пятая или шестая по размерам, если брать в расчет...».
Он слышит: «модель биби, астромеханик на селеновом накопителе с термосканерным...».
Хочется то ли рассмеяться, то ли закатить глаза, но в этот раз Рен не перебивает: в имперских архивах — он готов биться об заклад, — никакой информации о солнечной системе нет и никогда не было. На известных ему картах звездного неба она тоже не обозначена; стоит слушать и запоминать. Не исключено, что прыжок до Земли даже в гиперпространстве займет неделю.
(он мысленно одергивает себя — разумеется, совершать такой прыжок нет ни малейшей необходимости)
(чисто арифметический интерес)

— Знак принадлежности. Меня зовут Кайло Рен. Иногда — магистр рыцарей Рен. По особым случаям и торжественным датам, — он фыркает, убирая приставшую к щеке влажную прядь волос; запоздало жалеет, что сказал больше необходимого: раскручивать цепочку, уточняя, какого рода случаи и даты имелись в виду, совсем не хочется.
— В известных мне системах полно обитаемых планет вроде твоей. Можешь представить себе этот хаос, — Рен машинальным жестом опирается на стол и вздрагивает, широко распахнув глаза, когда ладонь в самом деле касается полированного дерева. Отвернувшись, он усилием воли отгоняет чрезмерно реальное видение; фокусирует взгляд на темно-серых стенах «Добивающего». Когда пульс приходит в норму, вокруг не остается ничего, кроме знакомых очертаний тренировочного отсека. Ни комнаты, залитой светом. Ни девушки.

. . .

— Я так и не спросил, как зовут тебя, — Рен делает акцент на последнем слове еще до того, как глаза привыкают к полумраку камеры.
Камеры?
(прошло не больше недели, а она уже настолько вляпалась?)
— Что... — лайтсейбер сам оказывается в пальцах, то ли заглушая, то ли провоцируя его нервозность. У недавней собеседницы, съежившейся напротив, нездоровый цвет лица и заострившиеся скулы. Она медленно моргает и поднимает голову, реагируя на звук — так, что он может разглядеть предупредительный маячок на ее ошейнике.
Злость принимает почти осязаемую форму. Рен порывистым жестом вскидывает руку, желая превратить мерзкую вещицу в пыль, но в последний момент останавливается, не уверенный, что не сделает только хуже. Сделав шаг вперед, он опускается перед чужой пленницей на одно колено и внимательно изучает ее робу, крест-накрест перехваченную грубыми ремнями. Кто бы ни занимался дизайном костюма, в задачу входило не только обездвижить жертву, но и удержать ее от попыток воспользоваться Силой.
— Значит, ты преступница, — произносит Рен просто для того, чтобы не дать волю гневу и растерянности, и хмурится.

+3

8

В отсеке 12А приглушают освещение. Охранник медленно вышагивает вдоль ряда узких помещений, изолированных друг от друга на приличное расстояние. Перед одной из клеток он замирает, чувствуя неприятное покалывание в области сердца; без стеснения кривится, как от острого приступа зубной боли, пользуясь тем, что стоит спиной к камерам видеонаблюдения, - в тюрьме Рафт откровенная демонстрация эмоций во время исполнения обязанностей не приветствуется и может повлечь как минимум выговор. Делая вид, что проверяет сигнал рации, мужчина быстро считает про себя от одного до пяти и в обратном порядке.
Беспокоиться не о чем.
Она ничего не сможет ему сделать – никто из них не сможет.
Заключенная заперта на несколько электронных замков, причем один из них – прямо на её шее.
И всё-таки…
Затянутая в смирительную робу и обезвреженная, ведьма только кажется беспомощной. Может кто-то и потеряет бдительность, но его не проведешь – он помнит из истории, как искусно выворачивались её стародавние предшественницы, живыми выбираясь из намертво заколоченных бочек, утопленных на дне реки.
Скосив глаза, охранник мельком фиксирует, что девушка по-прежнему сидит в углу камеры, съежившись и опустив голову. В сотый раз задаваясь вопросом, как ей удаётся столько времени выдерживать в одинаковой позе (предыдущий обход был три часа назад), мужчина поспешно отворачивается и ускоряет шаг.
Так не по себе, что аж тошнит.
По счастью, смена заканчивается; в следующий раз проверять пленницу пойдёт кто-нибудь другой. Отчитавшись, охранник отжимает кнопку, сбрасывая короткий сеанс связи, убирает рацию в карман и украдкой вытирает мокрые ладони о штанины камуфляжных брюк.
Он очень не любит инспектировать этот участок.

Тень эмоций работника тюрьмы, всполошенной мышью прошмыгнувшего мимо обзорной стены из мутноватого пластика, призрачна и едва улавливается. Страх красноречив и вычурен, он легко распознаётся по внешним признакам – лишённая возможности использовать способности, Ванда задействует наблюдательность и не сказать, что рада в истинном облике чьей-то фобии узнавать себя.
«Тебя боятся… рефлекторно».
О, это заметно. Прямо-таки бросается в глаза.
Индивидуальный подход. Особые условия содержания. Отдельная камера без намёка на минимальные удобства. Отсутствие соседей. Униформа по спецзаказу.
Ванда придушила бы первого подвернувшегося человека, плевать, несёт ли он хоть толику ответственности за пребывание Максимофф в Рафте, но её руки теперь годятся только чтобы машинально перебирать пальцами, насколько позволяют намертво закрепленные сзади рукава смирительной рубашки, да прощупывать выступающие ребра.
Отлипнув от шероховатой стены, Ванда неловко заваливается на бок и опирается на локоть. Она закрывает глаза, стиснув зубы; ждёт, пока напряжение немного отпустит. Поясница обиженно ноет, коленные суставы еле разгибаются, всё тело затекло и отказывается повиноваться – лавка, заменяющая нормальные нары, создана специально для того, чтобы преступник постоянно испытывал дискомфорт.  Впрочем, Максимофф не привыкать. В её арсенале – незабываемый опыт неподвижного лежания под кроватью на протяжении двух суток, без вариантов не то что сменить позу, даже пошевелиться.
Сгруппировавшись, она подтягивает колени к груди и замирает, глядя в точку прямо перед собой.
Какой смысл в мягком матрасе, теплом одеяле и свободной одежде, если сама суть, сама жизненная энергия заперта внутри физической оболочки, как в ещё одной тюрьме?..
Ванда склоняет голову поочередно в обе стороны, разминая шею, окольцованную тяжелым ошейником. Она болезненно морщится – металл врезается в кожу при малейшем неосторожном движении, но это не самые мучительные проблемы, которые ей доставляет блокирующее устройство. При любой целенаправленной ментальной активности мозг будто опутывает непробиваемая сеть из электромагнитных импульсов, поступающих в организм по нарастающей.
Выразительный способ пояснить, что, если дорого здоровье и неповрежденность разума, то лучше Ванде не дергаться.
Она и не дергается.
Буквально.

Полудрема мгновенно рассеивается, стоит звучному, смутно знакомому голосу прокатиться по помещению. Ванда вздрагивает, бросив настороженный взгляд в верхний левый угол, - она не предполагала, что видеонаблюдение снабжено двусторонней связью. В полумраке проступает силуэт – высокий, внушительный, контрастно-темный. Максимофф приходится задрать подбородок.
Вероятно, подобную гамму ощущений одномоментно испытывает подозреваемый на допросе, когда в комнату внезапно входит кто-то ещё – тот, кто всё время стоял за непроницаемым односторонним стеклом и наблюдал за процессом. Смятение. Кратковременный испуг. Недоверие.
Обидно, что у неё не было шансов предугадать визит.
(По правде говоря, она вообще не думала, что гость из неведомого мира снова захочет пообщаться, учитывая почти недельную тишину в эфире).
Как много он видел?
Судя по реплике – не то чтобы ему было дело до того, что происходит на Земле в целом и с Вандой в частности.
- Если отстаивать свои интересы и бороться за свободу – преступление, то да. Я нарушительница законов. Придуманных теми, у кого своя правда и цели, отличные от моих.
Рефлекторно поёжившись, она подбирается, обхватывая себя ещё крепче, на этот раз нарочно.
- Ванда. Меня зовут Ванда Максимофф. Хотя люди предпочитают называть меня ведьмой или монстром. И не всегда про себя. Моя сила пугает их. Я пугаю их. Им мало держать меня в четырёх стенах. Блокировать мои способности – это просто новый вид спорта, в котором они соревнуются. От домашнего ареста до тюремного заключения, - невесело фыркнув, Ванда обращает на Рена внимательный взгляд. Солидарность. Понимание. Она отчаянно хочет распознать хотя бы искру. (Утешение. Вот что на самом деле ей нужно встретить). – Странно, что ты вернулся. Я не ждала. И… Я не уверена, что тебя не видно на камерах, - Максимофф скупо кивает в направлении мигающей наверху красной лампочки. – Сюда может явиться охрана.
Кайло не пострадает: убежденность зарождается где-то на подкорке, подкрепленная очевидным фактом – он в её сознании.
"Эта штука на моей шее. Я не знаю, насколько она опасна. Не удивлюсь, если она способна меня убить".
Ванда низко склоняет голову, словно таким образом сумеет спрятать свою беспомощность, коей неожиданно начинает стыдиться. Пытаясь переключиться, она заостряет внимание на предмете в руке Рена. Максимофф сопоставляет его с воспоминаниями об их первой встрече, но интерес замирает на уровне подавленного порыва уточнить – вслух Ванда всего лишь устало вздыхает.

+1

9

Она говорит голосом недавно разбуженного человека и норовит съежиться, стать как можно меньше и незаметнее. С каждым тяжелым словом воздух сгущается, дышать становится тяжелее — отголоски чужой ярости лишь подпитывают собственную; тлеющие искры разгораются, стоит взглянуть на ошейник, раздражающий ее кожу.
Скайуокер был бы счастлив, заполучив себе парочку: один — для любимого племянника, второй — на случай поломки первого. Рен легко может представить скупые слезы Леи, уверенной, что так будет лучше для всех, и молчаливое согласие Хана, привыкшего решать все проблемы за игральным столом.
Идеальное решение для борьбы с инакомыслием: просто посадить несогласных на цепь. Лучше, разумеется, в буквальном смысле, но сойдет и изящная метафора — как то вся суть его нелепого обучения, сводившегося, по большей части, к постоянным попыткам Скайуокера помешать ему хоть чего-то достичь. Никто из них не собирался помогать Бену Соло раскрыть хотя бы десятую долю своего потенциала. Все, чего они хотели — чтобы он перестал быть проблемой.
В результате Бен Соло попросту перестал быть. Удивительно, но они вновь остались недовольны.

— Потом они попытаются тебя убить. Если до сих пор не пытались, — Рен констатирует факт, по примеру собеседницы низко опустив голову; окружающее пространство вновь идет рябью — под темным шершавым покрытием проскальзывает блестящая полированная поверхность пола его личных комнат. Он стискивает челюсти, получив лишнее напоминание о том, что физически находится невообразимо далеко. Действительность безжалостна к его желаниям: нельзя вытащить Ванду из клетки силой одного лишь «хочу»; нельзя даже в гиперпространстве за сутки преодолеть расстояние в десятки тысяч парсеков; нельзя лишить Первый Орден верховного лидера по спонтанному капризу последнего — только не в разгар межгалактической войны, исход которой напрямую зависит и от него тоже.
Рен почти минуту сидит неподвижно, перебирая варианты, пока не остается лишь один, крайне сомнительного характера. Самоубийственного, если быть точнее. В высшей степени рискованного и совершенно неоправданного.
(уверен ли он, что она этого стоит?)

— Покажи мне, как это случилось, — он все еще не знает, чего именно ждет, и какие подтверждения ему нужны; действует скорее интуитивно. Ванда не сразу откликается, словно ей становится все тяжелее просто сфокусировать взгляд, но в конце концов едва заметно кивает. В момент, когда Рен касается ее подбородка, зеленые глаза вспыхивают алым.

Джанго он только для Марии; для них с братом — tata, и, совсем редко, oče. Мальчик — совершенно незнакомый Рену, бесконечно родной Ванде, — раскидывает руки, захлебывается смехом, пока Джанго, подхватив его за пояс, кружит в воздухе, словно маленький самолет.
Мария, она же, конечно, maminka, складывает руки на коленях и подается вперед, одаривая сына терпеливым взглядом ясных светло-карих глаз. Учить чему-то неусидчивое чадо — задача непростая, хотя сидящая рядом Ванда всячески старается ее облегчить (выписывает буквы, многократно повторяя одно и то же, бодро справляется с коротким диктантом про крестьянина и кур).
Джанго и Марию вытаскивают из-под завалов на шестой день, идентифицируют скорее количественно, нежели качественно; хоронят вместе, кое-как сложив части тел в нечто не слишком бесформенное. Впрочем, если и кладут по ошибке что-то лишнее, проверять все равно некому. Ванда выписывает буквы, особое внимание уделяя пяти, в строго определенном порядке.

stark.
Лица стоящих плечом к плечу не знакомы ни ему, ни ей, но объединены общим выражением — праведного, неукротимого гнева. Июльское солнце бликует на касках солдат, объявленных по чьей-то прихоти миротворцами; выхолощенные ряды военных теснят нестройную, отчаянную толпу митингующих. Ванде, крепко сжимающей в пальцах плакат, заливает лоб потом; старая ссадина ноет от соли.
praška proljeće je zakoviské léto
Штрукер замалчивает риски и предпочитает пояснения мелким шрифтом: сплошные «не подлежит», «не гарантирует», «не несет». Тех, в ком меньше злобы и жизненной силы, вывозят из лабораторий под тонким полотном (иногда сразу в непрозрачных пластиковых мешках). В Ванде злобы — на пятерых; отменной, черной, под надежной оболочкой железного терпения. Повинуясь движениям ее пальцев, деревянные кубики взмывают в воздух и описывают идеальный круг.
На смену холодной решимости приходят опасения; вынужденное сотрудничество оседает пеплом в горле, провоцируя сухой кашель и непрошеные слезы. У нее перед глазами — неровные, старательно выведенные буквы, обретающие плоть и кровь; крушение ориентиров и неустранимая системная ошибка, влекущая смену координат. Ванда собирается остаться вместе с агонизирующей Заковией, и потом почти жалеет, что не вышло.
Люди, стоящие плечом к плечу, не знакомы между собой, но объединены общей ненавистью. На ближайшем плакате, который захватывает телекамера, алым пляшет вопрос, который она не рискует себе задать.

кто убил мир?

«Точно не она», думает Рен, с трудом вычленяя собственные воспоминания из чужих, рухнувших на плечи единым блоком. Скользнув кончиками пальцев по ее коже, он дотрагивается до металлического ошейника и непроизвольно закрывает глаза, но информационный отклик так и не приходит. Догадка обретает плоть: манипуляции с Силой, если только дело не касается самой Ванды, ему здесь недоступны.
— Конструкция могла быть и получше, — голос подводит и ощутимо хрипнет; Рен морщится, подавив желание отмахнуться от чего-то невидимого и назойливого. Он понимает, что может ошибаться — и отнюдь не насчет конструкции чудо-устройства, — но принимает неизбежный риск.
Ванду Максимофф старались контролировать всю ее жизнь; люди, от которых она ждала помощи и участия, хотели лишь обладать ее силой, подчинить ее себе и использовать: путем бесчеловечных экспериментов, топорной вербовки, игры на чувстве вины. Они запутали ее. Ослабили. И обязаны за это поплатиться. Как поплатился Скайуокер, желавший лишь удержать его на коротком поводке, без единой возможности получить когда-нибудь личную свободу.
Одно лишь воспоминание о дяде придает ему уверенности для того, чтобы принять окончательное решение.

Люк был слаб. Никчемный сын великого отца, позор его крови, сухая ветвь семейного древа, которую необходимо было срезать еще до окончательного увядания. Перенос своего образа через всю галактику в конечном итоге стал его последним фокусом, но вовсе не потому, что таковой была изначальная цена (Рен знает; или думает, что знает; или просто надеется, что).
Он намного сильнее Скайуокера. Сила, доступная ему, давно вышла за пределы того, о чем только мог задумываться бывший наставник; то, что убило джедая-одиночку, не может быть угрозой магистру рыцарей Рен, превзошедшему даже Сноука. Не должно, по крайней мере.

Он больше не видит Ванду поблизости, но чувствует ее присутствие так отчетливо, словно на самом деле она находится в соседней комнате. Ее разум, все еще открытый, служит одновременно пунктирной линией и маяком; он хотя бы понимает, где должен оказаться, хотя переход больше похож на бесконтрольное падение в мутную темную воду, которому нет конца и края. Четырехмерное пространство теряет одну из граней: время больше не ощущается чем-то переменным, становится константой, замораживает в вечном «сейчас». Рен не может сказать, сколько прошло секунд, минут или часов. Он открывает глаза, уверенный, что найдет ее спящей или давно забывшей собственное имя, но Ванда сидит в той же позе, на том же самом месте, даже смотрит в ту же самую точку в районе его левого плеча.
Теперь, чтобы получить все необходимое знание, ему не нужно даже прикасаться к ее ошейнику. Рен почти восхищается тонкой настройкой — точно на Максимофф и любые ее попытки сопротивляться, — и с тенью неудовольствия считывает основные защитные механизмы. Биометрическая верификация (он делает мысленную пометку — проверить, кто является тем единственным, допущенным к разблокировке ошейника; опционально, оторвать ему голову и что-нибудь еще) и сигнализация, срабатывающая в ответ на любую стороннюю попытку разомкнуть контур. Устаревшие, но вполне надежные технологии в том случае, если кто-то собирается тихо улизнуть.

Рен, театральным жестом разрывая изрядно поднадоевший ошейник на несимметричные части, явно дает понять, что «тихо» его не интересует.
[icon]https://i.imgur.com/WEwvhjz.png[/icon][sign][/sign]

Отредактировано Kylo Ren (2018-02-22 01:45:24)

+3

10

Hans Zimmer & Benjamin Wallfisch - Memory

Ошейник из металлических пластин, мигающий индикатором, напичканный изнутри черт знает какими высокотехнологичными примочками – чем не подтверждение словам Рена. Не убили, всерьёз не пытались, но недвусмысленно уведомили, что могут, замаскировав оружие под средство самозащиты – сама проявила агрессию, сама отказалась следовать несложным правилам, сама применила силу.
Сама виновата.
Исчерпывающее оправдание на случай, если у заключённой из отсека 12А навсегда застынет взгляд и из ушей потекут ломаные струйки масляно-черной крови.
Ванда трусливо медлит; осторожно прощупывает границы дозволенного, обдумывая, сумеет ли дать Кайло то, о чём он просит, и не завершить таким образом свой жизненный путь. Не без смятения обнаружив, что рамки по-прежнему располагаются там, куда их бесцеремонно внедрили, Максимофф отбрасывает вариант с «прямым эфиром». Дело вовсе не в ней и не в том, что она может сейчас.
Рен. Он находится в разуме Ванды посредством исключительно собственной воли, не нуждающийся ни в её согласии, ни в её помощи. Он – средоточие силы, неподвластный карательным мерам, не подчиняющийся устройству, реагирующему на амплитуду всплесков энергии (не на что отвечать разрядами тока – Максимофф не тратит ресурсов на поддержание связи). Он есть сознание - единственная волна, которую Ванда беспрепятственно ловит, как заклинивший приёмник.
Она слабо представляет, что значит открыться полностью, но именно это пытается осуществить.
В том, что Рен самостоятельно отыщет искомое, Ванда не сомневается, главное – предоставить ему доступ.
Он последовательно затрагивает фрагменты, образующие фундамент истории Максимофф, поочередно вникает в события, оказавшие серьёзное влияние на её становление: смотрит на разрушенный Новиград, ещё раз разрушенный Новиград, окончательно разрушенный Новиград; замечает Пьетро, маму, отца, прочих запечатлённых памятью личностей, друзей и врагов; касается даже фантомных эмоций, кляксами и сгустками облепивших каждый из периодов. Ванда не впервые погружается в прошлое, ударившись о самое дно и медленно всплывая на поверхность. Она не снабжает Кайло дополнительными сиюминутными чувствами, предпочитая безучастно наблюдать, как мощная волна правды о ней и её жизни переливается в Рена, - он сам об этом просил.
Рассказывать и впрямь было бы слишком долго и не столь эффективно.
Проще один раз увидеть, чем…
- Извини, если это было не особо приятное путешествие, - сипло выдыхает Ванда, чуть отворачиваясь - за время, искажённое блужданиями по задворкам памяти, Максимофф напрочь забывает об истинном положении Кайло в пространстве камеры. Она заставляет себя не вздрагивать, не морщиться, не закрывать глаза, хоть и порывается отогнать иллюзорное тактильное ощущение – это всё игра воображения, мысленное придание веса тому, что не имеет веса в принципе (просто хочется, чтобы касание было настоящим, но это невозможно. невозможно же?..)
Неожиданно свободный вздох, стук падающих на пол обломков ошейника - тягучий, заторможенный и вместе с тем объемно-гулкий, а затем взрывающаяся визгом сигнализация служат неплохим опровержением всему, во что Ванда привыкла непреложно верить.
- Как ты… - вопрос застревает в глотке неоконченным и закупоривает выход логично следующему «Зачем?» Она позволяет себе лишь секунду немого шока:  звуковая тревога становится чем-то почти осязаемым, заполняет крошечное помещение как токсичный газ, проникает под слой грубой ткани, впитывается через поры и благодарно встречает своего собрата, лезущего тем временем наружу – зарождающийся страх.
Покачнувшись вперёд, Ванда тяжело падает на колени, сгибаясь почти пополам. Подвижные алые языки света обвивают её фигуру кольцом: энергия проходит насквозь, попросту разрывая ремни и узел, стягивающий смирительную рубашку на спине. Освободив руки, Максимофф победно вздергивает подбородок, с непримиримой злостью вглядываясь в красную точку в верхнем углу (порядочных людей мама в детстве учит, что подглядывать нехорошо, не так ли); ещё один точно отмеренный заряд влетает в дверь, осветив периметр стыка со стеной.
- Помоги мне, - Ванда плохо справляется с затекшими конечностями и протягивает ладони, понимая, что отстреливаться из позиции «сижу на полу, могу только ползать», как минимум, смешно. – Спасибо, - она улыбается пересохшими губами, благодаря за все услуги разом и одновременно зная, что произносить что-либо вслух совсем не обязательно.
- Мне понадобятся обе руки, - Ванда почти сожалеет об этом удручающем обстоятельстве, переключаясь на насущные проблемы.
Например, на необходимость заморочить всю охрану, ломящуюся в отсек для особо опасных.
- Я уже делала так раньше, - привычно выпуская дурманящие волны и рефлекторно стиснув зубы от напряжения, комментирует Максимофф, ступая за порог камеры. – Я не хочу, чтобы кто-то серьёзно пострадал.
Нужен один, всего лишь один человек. Сконцентрироваться на нём, пока остальные тупо пялятся в помехи на экране, уверенные, что смотрят самый захватывающий в мире финал чемпионата мира по футболу.
«Клинт».
- Эта тюрьма спрятана посреди океана, на острове.
«Сэм».
- Выбраться отсюда можно по воздуху, как нас и доставили.
«Тот парень, Скотт».
- Мои друзья где-то здесь, - отчаянно бросает в пустоту Ванда, нервно оглядываясь.
«Как я могу их оставить?..» - спрашивает Максимофф скорее у самой себя, в глубине души прекрасно понимая, каким будет ответ.

+1


Вы здесь » Crossray » И гаснет свет... » E.T. (extraterrestrial)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC