Слепой не знает жалости, не ведает ее определения. Он слышит, как легкие Дома подбираются, насыщаясь кислородом, а потом опустошаются на ровном выдохе. Он сам живет так же: без шума и суеты, просто дыша ровно и безумно спокойно, не думая ни о ком другом и не желая, чтобы думали о нем. ==>

поиск игры новости банк награды услуги шаблон игры
гостевая правила f.a.q роли нужные хочу видеть
TonyNatashaMoriartySebastianWandaMagnusAliceErik

Пс, амиго, есть товар, отойдем, поболтаем? Новомодная штучка - crossray называется. Вызывает сильную зависимость, но имеет свои плюсы: вдохновение и соигроки на любой фандом.

Crossray

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossray » И гаснет свет... » Dal passato al futuro


Dal passato al futuro

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

d a l   p a s s a t o   a l   f u t u r o


http://s5.uploads.ru/rE8wi.gif http://s4.uploads.ru/0RCaj.gif http://s5.uploads.ru/wH1Mz.gif http://sd.uploads.ru/YsaNF.gif
ghinzu ― this light

sicilia

8YL!

sawada tsunayoshi, rokudo mukuro

если ты в неволе ― это не значит, что ты больше не семья.
ты ― хранитель. вонгола.
семья своих не бросает.

[nick]Tsunayoshi Sawada[/nick][status]Be boss[/status][icon]http://sh.uploads.ru/j1ry0.gif[/icon][sign] La mia famiglia
http://sh.uploads.ru/t/UNdyG.jpg http://sd.uploads.ru/t/aVzC0.jpg
Il mio orgoglio [/sign][pafld4]<div class="proflz">Босс ведущей семьи преступного мира. Когда-то потерянный мальчик, ныне - человек, от имени которого дрожат все, у кого хоть когда-то были проблемы с законом. Тот, кто боится признать, что Вонгола и Хранители - лучшее, что случалось в его жизни. </a></div>[/pafld4][fandom]<div class="proffan">katekyo hitman reborn![/fandom]

Отредактировано Kim Possible (2018-04-25 09:10:52)

+3

2

Tiger Lou – Coalitions

- Grazie, Antonio. Conto su di te*, - Тсунаеши отбросил телефон куда-то в сторону и помассировал виски. Голова нещадно раскалывалась, а боль давила так, что казалось еще немного – и лопнет, взорвется фейерверком. Не помогали сильнейшие болеутоляющие, которые приносила заботливая Амэя, не спасал кофе с виски, которое он подливал, когда никто не видел. Сигареты, алкоголь, ворох бумаг, приемы – все засасывало в чертов водоворот, где ни просвета, ни возможности выхода, лишь ответственность за семью, дамокловым мечом нависшая над креслом Босса.

В Италии, на Сицилии, уютной и яркой, разноцветной и живой, нарисованной мазками солнечной краски, в городе, где туристы снуют туда-сюда по игрушечным улочкам, где виноградники и лимонные плантации цветут и пахнут так, что нос закладывает от сладкого запаха, находится огромная, выстроенная несколько веков назад, резиденция сильнейшей в мире семьи. Семьи, от имени которой дрожит уже не итальянская мафия, но даже японские якудза предпочитают смиренно склонить перед ней голову. Семьи, заключающей договоры исключительно с лучшими представителями альянса: российскими, индонезийскими, арабскими, американскими, китайскими семьями, которые, несмотря на свою мощь, так и не могли составить конкуренцию Вонголе. Вонголе, которая за последние пять лет успела подмять под себя даже Триаду, ранее стоявшую в криминальном мире особняком. Вонголе, молодого Босса которой было принято считать лучшим за всю историю этой мощной, несгибаемой семьи.

Королева преступного мира, величайшая семья, жила лишь по одному принципу, известному каждому. «Ради семьи – все», и это даже не гребанная шутка. За каждого, даже за самого незначительного члена Вонголы, Десятый Босс вставал лично. Небом покрывал, оберегал и защищал. За Хранителей своих – лучших и единственных, готов был умереть, костьми лечь, чувствуя за собой вину за то, что лишил их нормальной жизни. Ради семьи жизнь перекроил портняжными ножницами, ради семьи отказался от мирного будущего, брал в руки пистолет, когда пламени было недостаточно. Ради семьи похоронил свои мечты за плинтусом в маленьком домике в Намимори и переехал в огромную резиденцию в Палермо. Ради семьи Тсуна перестал быть ребенком шестнадцати лет, у которого огромные, наивнейшие карие глаза нараспашку, искреннее желание помочь всем и каждому. Сейчас у Тсунаеши Савады расчетливый взгляд, союзники и товарищи, работающая по часам система и пачка сигарет, выкуренная наполовину за утро. Сейчас у него кофе с виски и раскалывающаяся голова.

У Тсунаеши Савады уже давно нет школьных проблем: быть королем преступного мира – это не решать контрольную по математике. Это контролировать поставки наркотиков и оружия, следить за игорным бизнесом, тщательно регулировать вопросы с полицией и развивать легальные компании, служащие для отвода глаз. Мафия – это бесконечные разборки с мелкими наемниками и залетными семьями, решившими, что в Италии они найдут себе уютное местечко и не желающие считаться с местными авторитетами. Мафия – это каждый чертов день доказывать, что, хоть тебе и двадцать шесть, но свое место занимаешь не только по праву наследования и из-за сильного папочки. Мафия – это целиком откидывать собственное «я» и думать только о других. Мафия – это такое засасывающее дно, гребанная пучина, посыпанная романтикой Копполы. Мафия не место для маленьких мальчиков шестнадцати лет. Мафия – гребанный дом для тому, кому всего лишь двадцать шесть.

Подписать приказ о зачистке для Варии – сделать Занзасу гадость - главное развлечение; рассмотреть договор о поставках для мебельной фирмы; просмотреть сводку новостей, скрупулезно составленную отделом Дождя – от ежедневной рутины уже даже не тошнит, лишь хочется уныло вздохнуть и в очередной раз отправить мелких подчиненных переделывать испорченные бумаги. Если бы Реборн – любимый учитель и настоящий друг в этом мафиозном дерьме, - был бы жив, Тсуна провел бы с ним тренировку. Такую, что пот стекал бы рекой, капал бы с ресниц и носа; дыхание перехватывало, а мышцы скручивало бы от боли, что руку не поднять. После такой тренировки, вышибающей лишние мысли, работалось куда лучше. Думалось куда легче. Даже вина, тяжело лежащая на плечах, отходила на второй план. Тсуне говорили, что он не виноват. Что это – судьба, личный выбор каждого. Что они – семья. А в семье друг за друга стоят, поддерживают, сильнее делают словами, улыбками, действиями. Он думал – да, семья. Они и правда как звенья в огромном механизме – убери один и полетит вся система. Только вот кровь не вода, не размывается, а он мог, правда мог, если бы захотел, тогда, еще в шестнадцать, отказаться от всего. И только его вина, что побежал за призрачной возможностью стать немного лучше, чем простым неудачником.

Его вина в том, что Рехэя, ставшего настоящим старшим братом, он лишил любимого бокса. Его вина в том, что яркое солнышко их семьи был вынужден мотаться по миру вовсе не на соревнования. Общаться с Рехэем уже много лет было стыдно, несмотря на его слова, что это – его выбор.

Тсуне было больно смотреть Ямамото в глаза: сломать себя было не так страшно, как портить жизнь лучшему другу, лишать его хобби, дела всей жизни. Глаза Ямамото, раньше полные счастья, сейчас напоминали дула пистолетов - холодные, пустые, лишенные света. В его лице, повзрослевшем, не оставалось больше мягких детских черт, лишь только шрамы и застарелая боль. Эти глаза Тсуна видел в зеркале каждое утро, и понимать, что Такеши стал собственным отражением - стыдно, и вину эту не стирали никакие слова о собственном выборе.

Их никто никогда не заставлял, не вёл за ручку в кресла за круглым столом. Их посадили молча, наставив пистолеты к голове, а после сказали "вы можете уйти".

Им сказали: вы-семья. Решайте собственные проблемы вместе. Их проблемой было то, что они потянулись за адреналином, приключениями, которые как наркотик, с которого не слезаешь даже если постараться, и ломка от него наступает быстрее, чем это можно заметить. Только вот сказать им забыли, что тем самым, становясь частью мафии, они, сами того не подозревая, погружали себя в пучину ада. Что систему, которую они клятвенно пообещали изменить, уже не сломать. Что прав был Мукуро в свое время, мечтающий уничтожить мафию. Ошибался, правда, только в одном: сделать это, даже при всей огромной власти, было нереально.

Тсунаеши Савада, сейчас двадцать шесть лет, Десятый Босс Вонголы, умело портящий лучшим людям их жизни.

Тсунаеши Савада, сидящий в солнечном Палермо в дорогом кресле, потягивающий кофе с виски, выкуривающий одну за одной, ломал себя во всех смыслах. В его силах было уничтожать целые семьи одним щелчком пальца, разрушать огромные компании после небольшого собрания аналитиков; в его власти было столь многое, что обычному человеку и не снилось.

Не в его власти было вытащить единственного – так нужного – Хранителя из чертовой тюрьмы.

За семью, за своих родных и близких, за свою главную гордость, он, Тсунаеши Савада, собирался умереть. А перед смертью своей он хотел сделать последнее – вытащить Рокудо Мукуро из Вендикаре, куда он попал совершенно незаслуженно, совершая то, что должен был. Это сейчас Тсуна это понимал. Понимал, что нет ничего в Мукуро страшного. Что он, погруженный в формалиновую банку, заслуживает солнца больше, чем они все. Что ни о какой справедливости в мафиозной пучине быть не может, пока один из них – из его Хранителей, самых лучших, самых верных, находится не с ним.

Все эти бумаги, какие-то приемы, пластмассовые, искусственные улыбки, проблемы с Мельфиоре, гребанное решение подстроить мнимую смерть – бесполезная ерунда, пока Рокудо заключен в цепи, лишен возможности жить хотя бы как почти нормальные люди, если так можно говорить об их семье, пока он может общаться лишь через Хром, ехидно комментируя каждое провальное решение собственного Босса.

Тсуне, по правде говоря, сейчас чертовски паршиво. И он намерен разобраться с этим до того, как младшая версия придет в его мир, чтобы уничтожить Бьякурана. Он намерен сравнять Вендикаре с землей, если потребуется, ведь, видит Бог, он даже без чертова кольца Вонголы на это способен.

- Амэя, - Тсуна одной рукой поднял телефон назад, звоня девушке, временно заменяющей Гокудеру, отбывшего по делам в Японию, второй же, свободной, прикуривая сигарету, на которые подсел из-за Хаято несколько лет назад, - будь добра, позови Хром.

- Будет сделано, Босс.

Тсунаеши Саваде страшно и стыдно. Страшно реализовать гребанный план, о котором из семьи знает лишь только Хибари; стыдно, что единственное, на что он способен – взывать к себе младшему, более сильному, более уверенному, более способному. Если младший он был бы здесь, то Мукуро, заключенный в консервную банку, стоял бы уже рядом, а бумажки, в которых сидел Десятый Босс, были бы сожжены дотла. Младший он, пусть и с опорой Реборна, умел решать проблемы четко и быстро, готовый на все, ради семьи.

Новый он слишком зависел от формальностей, окруживших его. Если бы только Реборн был здесь, рядом…

Хром зашла в кабинет незаметно, почти тихо, поморщившись от витавшего запаха сигарет. Она, маленькая и хрупкая, оставалась единственной связью с Мукуро, который их, наверняка, ненавидел как никогда прежде. Тсуна, сделав последнюю затяжку, потушил сигарету и виновато улыбнулся Хранительнице. Вина – как ежедневное, засасывающее состояние, преследовавшее с каждым вздохом, не отпускающее, стала уже нормальной.

- Ну, Хром, - Савада прикрыл глаза, давая себе секунду, чтобы собраться с мыслями, - как у него дела?
_______________________
* Спасибо, Антонио. Рассчитываю на тебя.

[nick]Tsunayoshi Sawada[/nick][status]Be boss[/status][icon]http://sh.uploads.ru/j1ry0.gif[/icon][sign] La mia famiglia
http://sh.uploads.ru/t/UNdyG.jpg http://sd.uploads.ru/t/aVzC0.jpg
Il mio orgoglio [/sign][pafld4]<div class="proflz">Босс ведущей семьи преступного мира. Когда-то потерянный мальчик, ныне - человек, от имени которого дрожат все, у кого хоть когда-то были проблемы с законом. Тот, кто боится признать, что Вонгола и Хранители - лучшее, что случалось в его жизни. </a></div>[/pafld4][fandom]<div class="proffan">katekyo hitman reborn![/fandom]

Отредактировано Kim Possible (2018-04-25 08:14:05)

+1

3

[indent]― Он передает вам привет, ― ласково отвечает Хром. В её словах ни капли фальши, только  мягкая и удобная ложь.

[indent]Кругом тихо, солоно. Ровно дышит безбрежье и город, миром гудит молчаливая высь. Внизу  синее, буйное, валкое море, рябит и пенится прибоем вдоль белых стен. С литых камнем боков широко шагают решетчатые корешки балконов и тугие полосы бельевых веревок, запорошённые простынями и рубашками. Они раскачиваются и ― летят: по ветру, вдоль балок и крыш, взмывают белоснежным кружевом, взволнованными всполохами накрахмаленных рюш. За ними пустые глазницы разорённых окон: с них ухает и тонет, растворяется кругами на воде. Волны бьются о подъездные двери и стеклянные сваи; звенят, раскачиваются стройные ваера. Реют.
[indent]Хром возникает черно-белым мерцанием, октариновой пылью рассыпается и роится над парапетом, пока не оформится и не загустеет силуэт. Порывом ветра срывает дымный морок.
[indent]― Не ожидала, что вы будете тут, ― она едва шепчет, и звуки вьются над водой бархатистыми поцелуйчиками. С тихим шелестом падают на дно, где под непроглядной толщей, между утопшими этажами и рифами крыш, находятся залежи оброненных слов: эта иллюзия ― место её тишины.
[indent]Они стоят в вышине, на балконе, и с ними беспрерывно растет и развертывается, покачивается волнами город. Мукуро легко вспрыгивает на перила и срывает с веревки безликую вещь, а когда встряхивает её за край, то из-под манжеток и воротничков осыпаются бумажные кораблики. Хром ловит один руками, пока Мукуро накидывает рубашку: белый лен легко касается кожи, чтобы обнять плечи и, встрепенувшись, стать плащом.
[indent]― Мне нравится здешний колорит, ― говорит Мукуро. Его слова громче и острее, по буквам сыплются изо рта и с плеском падают в воду. 
[indent]― Спасибо, ― Хром смотрит робко, будто подглядывает, и улыбается ― украдкой.
[indent]Она распахивает окно: с той стороны слышен свист соленого ветра, вслед за которым шумным ревом вырывается морская волна и ― замирает. Хром ставит выловленный кораблик на её взлохмаченный гребень, и он, этот крошечный фрегат, трогается, плывет, выгибая бумажные паруса, до самой пенной кромки, пока волна с плеском не разбивается о балкон. Его смывает ручьями вниз, навстречу большой воде.
[indent]― Идем, ― Мукуро берет Хром за руку, и они вместе выходят в окно. Высотки начинают ходить ходуном, окна лезут на стены, полы и потолки, разламывают морскую пену и со скрежетом бьются о тихое дно. Мир тонет и складывается бумажным корабликом, ускользает сквозь пальцы туманом и дымной проседью. Льняные паруса белоснежной скатертью кутают деревянный стол. Хром гладит его пальцами.
[indent]― Что-нибудь срочное? ― они сидят у края тенистой аллеи, среди виноградных лоз и цитруса: однажды Хром пожелала, и возникли стулья, стол и чайничек. Тогда Мукуро только подглядывал и смеялся над нею, совсем еще девочкой, над неловкой её сентиментальностью, и творил сам: плоды и запахи, краски и формы. И она улыбалась, мягко водила рукой, выращивая из гроздей и мёда солнечных зайчиков.
[indent]Потом они так много раз, так много лет гуляли здесь, вдоль когда-то бесплодных деревьев, коротали время за молчанием или беседой. Иногда Хром рассказывала что-нибудь о Вонголе. Он, конечно, не спрашивал, молчал, гордо отвернув голову к саду, но когда она заговаривала, слушал. Слова её были идеально-тактичные, ненавязчивые: их смысл едва ли трогал чувства, а точнее мазал по касательной, обходительно поглаживая пресловутые душевные шрамы. «И пахнет совсем как в реальности», словно невзначай говорила она, «и воздух чудесный, конечно, колется, но совсем едва. Похожим образом дышится у нас в саду, в резиденции». Тайно, но иногда ему хотелось, чтобы она была настойчивее, чтобы рассказывала без устали и передышки, едва успевая дышать. Но он был слишком горд, всегда был слишком гордым, чтобы потакать сиюминутным капризам. И стыдно, и лично ― в общем, незачем.
[indent]Еще ему казалось, что он независим. Или он верил в это, или хотел поверить, а потому отчаянно пытался доказать свою вольность ежесекундным бегством. Среди воспоминаний, ложных или иных, украшенных иллюзиями или сотканными из, не было нужды в опоре, постоянстве или помощи. Ничто самодостаточно без посторонних рук, это Мукуро уяснил с первого года, но с его истинной сутью смирился многим позднее.
[indent]Наедине с собой он едва не сгинул, особенным образом разлагаясь в пятый год. Большая часть сил уходила на то, чтобы не завязнуть в магии и воспоминаниях. Он ведь мог бы срастись, мог бы так и не найти якоря, чтобы держаться в своём уме. Вот ведь ирония, тогда всё казалось иронией, забавной пародией на настоящую жизнь, вкус которой бесповоротно истекал со сроком годности. Пришлось ворошить прошлое  с удвоенной силой, но теперь ― ради себя будущего, как бы выискивая в зернистых чертогах то ли пожарную тревогу, то ли спички.
[indent]Тогда и пришел к выводу, что жить в согласии с местью умиротворяет, также, как умиротворяет принятие неизбежного: потерянных лет и близкой расплаты, которая, он не сомневался, наступит. А потому влюбленно заигрывал с нею, бережно гладил бока и обозначал форму. Словом, вел свою прохладную зазнобу зрело и единолично, руками мастера заостряя пресловутое блюдо. Абсолютным вариантом казалось тотальное истребление, но больше, чем смерть всего мафиозного общества, прельщала его долгая и мучительная кончина. Куда приятнее было размышлять о том, как бы он подвесил или замучил верных подданных кровавого клана, срывал бы ногти или доводил до безумия, подсаживая в голову мысли, иллюзии или гвозди.
[indent]Смакуя эти мысли, тогда он почувствовал: открылось второе дыхание. Захотелось творить и жить, пусть кратковременным видением, но за пределами своего разума, этой тюрьмы.
[indent]― Босс интересовался вами, ― говорит Хром, и отгибает у скатерти уголок. В воздухе густо пахнет апельсинами. Мукуро срывает один прямо с ветки и впивается ногтями в рыжую цедру.
[indent]― Какая честь.
[indent]― Спрашивал, как ваши дела, ― ирония: и тогда, и до сих пор, ничего не осталось, кроме насмешек и мстительного глума.
[indent]Мукуро смеется честно и желчно, весело выплевывая яд. Иллюзия шипит, потрескивает зябкой моросью, когда он вдруг чувствует: заливает уши. Ему пахнет стоялой водой, резервуаром и размокшей кожей.
[indent]Они давно пережили ту безусловную клятву, когда-то рабским обетом связавшую иллюзиониста и медиума. Теперь здесь кончалась его независимость, и Мукуро принимал, был молчаливо благодарен за многое: за доверие, за преданность, за сосуд.
[indent]Хром Докуро входит в кабинет без стука, и с её волос и кожи песчаными горстями сыплется синий туман: Мукуро мог бы сделать это чище, но какая радость? Он знает, что от Хром лишь тело, и ничего более: ни осанки, ни жестов, ни пластики, знает, как и то, какое впечатление может произвести ― ему хочется ткнуть Саваде в лицо своим присутствием.
[indent]Он проходит дальше, к столу, не торопясь подвести к кульминации свой перформанс: плавно проезжается пальцами по столешнице, мельком оглядывает ворох бумаг, цепко бросает взгляд на пепельницу, початую пачку сигарет.
[indent]― Пожалей себя, Вонгола, ― сладким голосом Хром Докуро тянет Мукуро, и брезгливо кривит красивый девичий рот. Он лениво обходит Саваду со спины, ставит средний и указательный палец на плечо и медленно, с издёвкой, ведет мелкими шажками мимо шва на рубашке, мимо усталой шеи, выглаженного воротничка.
[indent]― Заболеешь, ― выплевывает неласково, и грубо оглаживает вихрастую голову, затем прикладывая ладонь ко лбу: под ней ни жара, ни холода.
[indent]― Жаль, ― он перестает улыбаться и отнимает руку.
[indent]Упругие бедра Хром Докуро нагло усаживаются на хозяйский стол, лениво ерзают по столешнице, устраиваясь. С другого края падает несколько бумаг, крепко шлепается и разбивается золоченый органайзер. Мукуро немного приятно, но в целом наплевать. Он сидит, грациозно покачивая ногой с наполовину снятой туфлей, без стеснения разглядывая Десятого Вонголу, мелочно наслаждаясь своей ролью и входя в раж.
[indent]У Тсунаеши глубокие тени под глазами, тяжелые плечи и не самый свежий вид: будто он недавно совершил убийство или вот-вот планирует совершить, но скорее беспрерывно мечется между первым и вторым, изнуряя себя муками морали и нравственности. Загнанный и волочащий на себе всю тяжесть мафиозного мира, бедняга, мог бы сделать одолжение им обоим и сдохнуть лет десять тому назад. Ну ничего, ничего. Это ― ничего. Ведь теперь, теперь-то! Теперь Мукуро его почти любит: вот, из темницы вырвался, встречи добился, юбчонку покороче ― ха, ха, ха! ― надел. Ему всё это правда кажется забавным, как и то, кем ― нет, ― чем стал Савада Тсунаеши. Мукуро почему-то чувствует злобу и раздражение, и следом ― пресловутую любовь. Любовь врача к своему диагнозу: ведь знал, готовился к тому, что будет отвратительно и летально, и всё равно есть, греется и присутствует эта безумная, изувеченная нежность ― увидел, угадал, заметил. Спасибо, пациент, что скончались и оправдали возложенные на вас ожидания.
[indent]Человечность умерла! Да здравствует!..
[indent]Мукуро берет савадину кружку, коротко вертит, принюхивается. Алкоголь убивает клетки и тормозит процессы в головном мозгу, это похоже на яд. Как жаль, что рядом нет бутылки, думает Мукуро, я бы влил в тебя всю.
[indent]Вместо этого тонкие пальчики Хром Докуро подчеркнуто аккуратно ставят кружку на место.
[indent]― Ты должен был противостоять злу, Савада Тсунаеши, а не примкнуть к нему, ― иронично ухмыляется Мукуро, всё еще представляя, как заливает жгучее пойло в его глотку, и он задыхается, захлебывается своим проспиртованным ядом, корчась в агонии и придури. Это кажется Мукуро смешным.
[indent]― Где же тот очаровательный юноша, благодаря которому я свободно наслаждаюсь радостью нового дня?
[nick]Mukuro Rokudo [/nick][status]в голове моей туманы-маны-маны[/status]
[icon]http://s8.uploads.ru/j0onN.gif[/icon][pafld4]<div class="proflz"> you were writhing on the floor like a moth in molasses
whoever taught you to move your body like that?
goose pimples just vanished like some out of date acid
whoever taught you to scream like that?</a></div>[/pafld4][fandom]<div class="proffan">katekyo hitman reborn!
</div>[/fandom][sign]
http://sd.uploads.ru/kY8qx.gif http://sg.uploads.ru/BeVRf.gif http://sh.uploads.ru/VSKl2.gif
maybe someday I could move like you // maybe someday I can scream like you
i'm not looking for a holy ghost
[/sign]

Отредактировано Ron Stoppable (2018-04-24 23:52:23)

+2

4

Ólafur Arnalds – So Close

Посмотрите на этого мужчину. Его пальцы трясутся не прекращая уже который день, словно у наркомана, лишенного дозы. Героин заменяет стопка документов с донесениями. Сигареты – его кокаин, способ отвлечься, расслабиться хотя бы на секунду. Они тлеют, а дым витиевато поднимается к потолку, аккурат туда, где должна быть пожарная сигнализация, добросовестно отключенная на усладу любимому боссу. Пепел, падающими звездами опускающийся на дорогой ковер, уже не пугает и не раздражает – он лишь смахивает их подошвой дорогого ботинка, когда замечает. Мешки под глазами, волосы, неровными прядями падающие на лоб и шею, обветренные губы – посмотрите внимательно на этого мужчину. Ему двадцать шесть. Он Босс. Он - Вонгола. Он - мафиозо.  Его окружает помпезная, искусственная роскошь, бесполезная, бесчеловечная. Такая... никчемная. Его галстук стоит больше, чем весь кухонный гарнитур в старом родительском доме, а ручку можно спокойно выставлять на аукцион, зарабатывая лишние миллионы. Посмотрите на этого мужчину. Ему двадцать шесть, совершенно никчемных, лет. Все мечты и клятвы рассыпались крахом, осыпались пеплом на дорогой персидский ковер, затухли, и их жизнь была совсем короткой, напрасной и никому не нужной совсем.

На руке его, виновато подмигивая, блистает ненастоящее кольцо Неба, которым он, по идее, должен был быть. Был, возможно, даже когда-то, но сейчас... сейчас, когда он, как кольцо, которое слабое и никчемное, фальшивка и прикрытие, отражение его статуса – растопченного, выжженного чужим пламенем, и сам он – пепел на собственном ковре. То, настоящее, ради которого он кровью боролся, ради которого друзей подставлял, уничтожено. Им же, собственноручно. Какая ирония. То, что должно было оберегать – сломало. То, что должно было спасти – проклято. Тсунаеши думается, что Никчемность въелась в его сознание, в кости, срослась с ним второй кожей, лишь на время отошла на второй план, когда Реборн, гоняя его по полигонам, тренировал до седьмого пота. Отошла, подмигнула правым глазом ехидно, но вернулась, стоило только отвернуться на секунду, ослабить стальные канаты самоконтроля.

Она – эта Никчёмность его -  природная. Личина вторая. Невыбиваемая. Осела на плечах, легла одеялом, не снималась, не отрицалась – родная, шептала на ухо, подсказывала, наводила к решениям, грозившим провалом. Она - паутина, и он в ней – лишь мошка, деланно-жалко дергающая слабыми ножками.  Он сам поманил ее пальцем, не справился, не выстоял, ослабел и расслабился, погряз в том дерьме по уши, которое, по правде, им же самим отрицалось. Какая же всё это ирония.

Посмотрите на этого мужчину. Ему двадцать шесть. Он – Тсунаеши Савада – кровь от крови Первого Вонголы, о нем шептали на углах, ему посвящали странички в инстаграме, его знали. Молодой, подающий надежды японец. Правильный. Живой. Вдохновляющий. Его, наверное, даже когда-то боялись. Кровь, бурлящая в венах, затихла, пропала, стоило только уничтожить то самое, ради чего она пробуждалась. Его когда-то кольцо, его сила и мощь, бесполезный кругляш со стеклянной верхушкой, надежда его, правда его. Исчезло, и вместе с ним опала железная стена, отгоняющая того самого, слабого Тсуну назад. Ему, возможно, стоило умереть сразу же. Убить Бьякурана своими руками, падать и подниматься, защищая и оберегая. Он же Небо, так говорят. Он – порядок и гармония, идеал. И когда же он, получается, потерял самого себя? Настоящего?

Бывает ли так, что, будучи шестнадцатилетним пацаном, он был достойней, лучше, чем сейчас? Тот слабый мальчишка, с шеей куриной, коленками голыми, глазами наивными, добрыми, рос, развивался быстрее. Становился сильнее. Он, тот, которому шестнадцать, еще не знает, что с ним сделает мафия. Рыпается, правильно рыпается, рыба, выброшенная на сушу, полная, окрыленная светлыми надеждами. У того, Настоящего Тсуны, еще есть друзья – не семья, и в его ситуации семья – не выбор, не правило, лишь название. Ведь как такое
возможно, спрашивается, когда те, кто не кровь от крови, но роднее, ближе, стали, возможно, тем самым, неправильным?

У нового Тсунаеши Савады есть не друзья - семья,  – святое, самое –самое его главное; гордость его, сила его. У взрослого Тсуны есть ворох рассыпавшихся осколками надежд. Он, сильный когда-то, сломался, стоило исчезнуть Реборну, его силе, его опоре, поддержке; расколоться пеплом кольцу ненавистному, как рассыпался карточный домик по полу. И вот, он – в двадцать шесть – потерялся, плутая во тьме.

У старого – Настоящего Тсуны – есть и сила, и репетитор, и гордость. У него все еще есть Вонгола, есть пример, а после, он позаботиться, будет и мотивация.  Он, вот кто сможет все изменить. Взрослый Тсунаеши Савада покажет самому же себе, что произойдет, если он как следует не постарается. Если снова провалится.

Посмотрите на этого мужчину. Ему двадцать шесть. Он сбился с пути. И собирался смертью своей, а возможно ли это? вернуть то, что испортил. Он хотел, правда хотел, быть не тем – не донном, не боссом, а Небом, не на словах и в улыбках друзей, а естественным.

Только кровь не отмыть с осколков разбитых надежд.

― Пожалей себя, Вонгола, - Мукуро окружает Туман. Рассыпается пеплом, вторит сигаретам в его руке, подражает кольцу, сверкает, звездами разлетается. Тсуна чувствует, ему для этого не нужно даже смотреть, что он использует тело Хром, лишь использует, не трудясь вновь показать свое настоящее, яркое, живое лицо. Рокудо, истинный Рокудо, за сотни километров, недвижим, молчалив. Спокоен. Этот, контрастом, улыбается чужими губами, смотрит ненавидя-устало. Этот, почти-чужой, не пахнет формалином и смертью, лишь апельсинами и морем. И Его отпускает. Тугой стальной пояс, обвивающий грудь, разлетается. Он, пояс этот, вновь соберется, громыхая звеньями, как толстые цепи, но пока, лишь пока -  исчезает.

Он позволяет себе потушить сигарету и смотрит, по-настоящему смотрит на того, кто единственный видел то, что с ним произошло. Что изменилось. Видел то самое, скрытое, глазами разноцветными выискивал. Наружу вытаскивал. 

Тсуна в четырнадцать, пожалуй, боялся и ненавидел. Сожалел. Сейчас, лишь сейчас, начал зависеть. Мукуро не врет. Кривит рот чужими губами – презрительно. Говорит – грубо. Без утайки - как думает. Искренне. Единственный. Туман его грязный, неустойчивый – Хром слаба как сосуд, как Хранитель. Туман его, откровенный, словно тянется веревками к Тсуниной шее. Ненависть, такая естественная, неприкрытая, отрезвляет. Пощечинами касается кожи, и Мукуро-Хром даже не нужно быть для этого рядом.  Чужими пальцами Рокудо касается его кружки, и Савада, истинный Босс, величайшее Небо – иронично ведь, - усилием воли прогоняет испуганные мурашки. Это оно. То, что преградой вставало между ними: воля. Его, угасающая, и  Мукуро – живая и яркая. Должны ли Небеса умирать тихо, страдая, потухая? 

- Ты должен был противостоять злу, Савада Тсунаеши, а не примкнуть к нему, ―  единственные слова, выжженные под сетчаткой, необходимые, столь правильные, звучат оплеухами, но разве эта не та, так нужная тебе правда, Савада? Тсуна кривит губы в усмешке, чужой усмешке, не своей, спародированной. Сломанной. Где же он, настоящий? Где?

Где тот яркий мальчишка, слезами и кровью пробивающий себе дорогу? Где он, истинный, Босс, сильнейший? Где?

У Хром круглые бедра и холодный взгляд. Лицо, пускай и ее, почти родное – чужое, и Тсуне противоестественно хочется провести пальцами по каемке собственной чашки, ловя то фантомное, призрачное тепло. Не женское, нет, не цветочно-сладостное, а холодное, морское. Оно, далекое, необходимое, так близко сейчас, и такое чужое.

Тсуна смотрит внимательно, холодно. Зеркалит – нет, не ненависть. Он не ненавидит – завидует. Его идеалы похоронили далеко в прошлом, у Мукуро лишь ярко-ярко расцветали.

- Скажи мне, Мукуро, - тихо говорит он, и пламя Небесное, сильное, жаркое, уничтожающее, горит на стеклянном кончике фальшивого кольца. Пламя, окружающее, когда-то покоряющее, сейчас такое жалкое, словно, как когда-то сказал Рокудо, у кота, распушившего шерсть для храбрости, - стоит ли умирать?

Его душит, душит, уничтожает той едкой иронией, деревянным гробом, стеклом, формалином, созданным собственноручно. Слабость, пороки – все мы в конце концов всего-то люди, не боги. Не боги, но чужие жизни почему-то брали смелость вершить. Как же это уже… Ненавистно.

А пламя горит, выжигая легкие, остатки слабости.

- Я позвал тебя, чтобы спросить. Стоит ли сейчас, когда уже так поздно, ставить последнее, что у меня осталось, на кон? Ты знаешь, Мукуро, лучше всех знаешь, когда, - он запинается и осматривается. Рокудо, в короткой юбчонке, смешной лишь обманчиво. Кабинет, бесполезно заваленный бумагами, антураж, разваливающийся, сгнивающий под действием пламени. Оно – небесно-туманное – танцует, уничтожая, - когда игра действительно стоит свеч.

Посмотрите внимательно на этого мужчину. Это Тсунаеши Савада, и он до одури боится умирать.

[nick]Tsunayoshi Sawada[/nick][status]Be boss[/status][icon]http://sh.uploads.ru/j1ry0.gif[/icon][sign] La mia famiglia
http://sh.uploads.ru/t/UNdyG.jpg http://sd.uploads.ru/t/aVzC0.jpg
Il mio orgoglio [/sign][pafld4]<div class="proflz">Босс ведущей семьи преступного мира. Когда-то потерянный мальчик, ныне - человек, от имени которого дрожат все, у кого хоть когда-то были проблемы с законом. Тот, кто боится признать, что Вонгола и Хранители - лучшее, что случалось в его жизни. </a></div>[/pafld4][fandom]<div class="proffan">katekyo hitman reborn![/fandom]

+1

5

[indent] Он только покачивал ногой, чтобы туфля легонько пришлёпывала пятку, и слушал, стараясь выглядеть незаинтересованным и принужденным к случившейся встрече. Будто пришел не сам, а был заставлен, насильственно вынужден, как с дулом к виску ― ультимативно. Даже решил отказаться от спора и промолчать: позван тобою, так позван. Пусть. Позванным проще, чем с прочим. В конце концов, его выдала только туфля: качнулась мимо такта и дальше ― снова, ― как небывало.
[indent] Мукуро не любил признаваться себе ни в чем, зато с упоённым малодушием разоблачал других, полагая себя единственно трезво мыслящим, а значит, одарённым правом говорить как есть. Вот и теперь, открыл было рот и ― не смог. А хотелось так много, хотелось задать прямо: а с чего ты решил, что жив? Твоё пламя горит, но горит привычкою, едва ли помня былой запальный огонь. Вспомни: тогда он был нестерпимо горячий, палящий меня и тебя, а теперь, угасая, он тащит твоё опустевшее тело. Подневольный кусок резины, пустышка, размякшая полость: чем хочешь, тем будь. Хочешь покрышкою, снятою с колеса? Стерты шины, нет опоры и какой-либо пользы. Всё, что осталось ― прокатить тебя боком и бросить в земле. Тебе бы к лицу, лежать, оставлять за собою кольца, довольствуясь малым: тем, как врастаешь в почву, и собственной радостью ― наконец-то без полномочий, не нужно решать. Не обманывайся, в тебе ничего не осталось: ни силы, ни воли, ни её жалкой тени. Взгляни, ты ― инертный, как брошенный мяч, совершенно рандомно и невпопад наскакивающий на стену. Без задумки, возможно, ты совершаешь это случайно: ну же, назови это проявлением воли. И я плюну в твоё неживое лицо. 
[indent] Но он сидел там, как дурак, на самом деле растерянный и сбитый столку,  из-за всех сил пытающийся скрыться. Мукуро не дрогнул лишь потому, что был научен держать лицо. Это было условие, обещание, данное самому себе: ни улыбок, ни дрожи, ни прощаний, чтобы не выдать себя и свою ненависть, и любовь не выдать, и чтобы не быть уязвленным гордостью, стыдом или человечностью. Последнюю он ненавидел в себе едва ли меньше, чем остальное. Отрекался от неё, выжигал, сбегал и скрывался, как от проказы. Но он и считал таковой, считал неизлечимой, безнадежно и явно запущенной, а потому безобразной: она была сочувствующей предательницей, душевно больной перебежчицей или мягкотелой преступницей, и вот опять ― подвела. А что он мог против её напора, как мог не поддаться её трогательному чувству? Сам себе враг, теперь он умел совершать своё падение с честью и достоинством макиавеллевского государя. Но никогда не думал, что он может пасть следом.
[indent] ― Настолько никчемен, что даже здесь не можешь сам? ― он смеется, и наклоняется  ближе. Перед его глазами разгорается пламя, и он смотрит, тайно любуясь и презирая этот тусклый, болезненный свет. Насколько проще было бы благословить на смерть тремя поцелуями в щеки и дать разрешение на самоубийство ― облегчить себя и его. Солгать, будто нет Ада и Рая, а потому не страшно предавать своё тело земле, будто не был в каждом из шести миров и не знал, как предначертано, как не знал и того, что проход в лучший мир закрыт, возможно, для всех, кроме псов и младенцев. Но он смотрел глаза в глаза, и видел: не хочет. А жить ― не знает, как.
[indent] ― Ты всегда был смешным, ― добавляет Мукуро с разрушительной ласковостью, и тянется навстречу чужому кольцу, чтобы тронуть и с любопытством раскрутить вокруг пальца. Ему нужно немного времени, чтобы открыть всё, как есть: кабинет медленно тонет, рассыпаясь пеплом и тлеющим табаком. Хрупко сыплются раскуренные стены, дымится мебель, а он по-прежнему держит рукою руку ― кольцо, конечно, только его, ― и требует веры, а лучше ― безмолвной капитуляции и ветхого мира. Его иллюзия разрастается вдоль стен, набухает и лопается по швам, когда они оказываются внутри, бездвижно шагая в душистый май.
[indent] Здесь Мукуро мог стать самим собой, и он стал, главным образом ― осязаемым чувством. Хоть и искусно выполненная, всё же, это была иллюзия: лишь пыль и воспоминания, будто откалиброванные шестеренки когда-то познанного опыта, встроенные в сизый дым механизма, который был запущен ослабшею рукой. А потому всё здесь не казалось реальностью, а было полотном, разукрашенным взглядом и дыханием, гласными секунд и звуками нитей. Это было главное отличие первозданного мира от воссозданного, следующее после молчаливой глуби плотного вакуума. Поэтому было видно грязь, видно шершавые стыки в этой движимой толще мерцающей пыли.
[indent] Они стояли в центре мира, и жизнь протекала их насквозь одновременно в несколько дней, а быть может лет. Хорошо замечалось по солнцу: оно было сразу в зените и сумерках, и как-нибудь еще. Мукуро потянулся к нему рукой, к тому, что выше других, и вывернул ― легко, будто перегоревшую лампочку, ― и бросил под ноги.
[indent] Оказалось, Савада давно догнал его и в плечах, и росте: Мукуро виделся с ним недостаточно для десятка лет и встреч, сообщаясь обособленно, словно сквозь полиэтиленовую пленку. Это всегда было как виденье сквозь кинескоп, будто полжизни провел, щелкая ящик и наблюдая за чужим, как за своим собственным, в наивном заблуждении принимая вымысел за правду. Без всякой иронии, но часть приходилась ему по душе: словно он наконец-то обрел искомое, так долго и истово желая быть обманутым этим искусственным цветом, и вот ― сумел, дорвался вожделенной отдушины. Но другая часть, та, что была безнадежностью, ― её он старательно избегал и ежесекундно хоронил, выдавая как неположенное.
[indent] И вот теперь, спустя столько лет, он впервые видел Вонголу как равного, и ему на мгновение взбрело: оставить при себе, залить водой и препаратами, чтобы больше никогда не быть одному и в одиночестве, не быть запертым внутри самого себя. Но взбрело и пропало, растворилось в не своем долге и клятвах ― общих, данных молчанием.
[indent] ― Узнаешь? ― перед ними зыбкая разруха и бушующий сад. Мукуро тянет руку по воздуху, смахивая верхний слой иллюзии, и теперь вокруг: заброшенный холл и коридоры, развалины лестниц, брошенные игровые автоматы и замшелый боулинг. А еще  ― юный Савада Тсунаеши. Такой, каким его запомнил Мукуро, и, как всё остальное, казался нереальными и ни на что непохожим: как мечта, как сигнал, как наутро ушедший сон ― он воплотил в нём всё, что было, и наконец-то решил помолчать. [nick]Mukuro Rokudo [/nick][status]в голове моей туманы-маны-маны[/status]
[icon]http://s8.uploads.ru/j0onN.gif[/icon][pafld4]<div class="proflz"> you were writhing on the floor like a moth in molasses
whoever taught you to move your body like that?
goose pimples just vanished like some out of date acid
whoever taught you to scream like that?</a></div>[/pafld4][fandom]<div class="proffan">katekyo hitman reborn!
</div>[/fandom][sign]
http://sd.uploads.ru/kY8qx.gif http://sg.uploads.ru/BeVRf.gif http://sh.uploads.ru/VSKl2.gif
maybe someday I could move like you // maybe someday I can scream like you
i'm not looking for a holy ghost
[/sign]

Отредактировано Ron Stoppable (2018-05-11 01:30:05)

+1

6

kuroiumi 黒い海 – asleep

Верх и вниз. Четкий ритм, размеренный, метрономом бьющий по ушам, сбивается. Тсуна прячет улыбку – не усталую, шкодливую даже. Как школьник – дорвался, рукой почти прикоснулся, эфемерное уловил, тепло, то самое, на краешке опостылевшей фарфоровой чашки. Сердце в груди бьет, движениям вторит, на секунду замирает, и снова – вскачь, следом. Лицо, чужое, такое не нужное, стереть бы его рукавом, показать настоящее, чтобы взгляд, что в душу, смотрел бы. Чтобы так, как впервые – правильно, так нужно. Круги ада пройти – следом. Ладонь протянуть – коснуться. До Мукуро только так теперь – тянуться. Чужой, далекий, в настоящем аду запертый, на свободу не пущенный.

Вопрос только в том, кто из них двоих – забитых, проклятых, в неволе на деле оказался. Кому крылья оторвали, сломали, перья сожгли, на свободу не пустили, кого из них пальцем поманили и забыли на жердочке золотой, одинокой. У кого из них Небо полыхает, манит, а кого Ад огнями сияет, темным пламенем переливается, кругами в спираль заворачивается.  У кого из них теперь – неправильно. Местами поменяли, иронично, словно в сказке, лицом в пороки окуная. Был святой, Небо всеохватывающее, и нет святого. Был дьявол – теперь же затворник, с идеями, пускай мрачными, от реальности далекими, но в душе - он, правда, добрый. Был святой – нет теперь святого. Был добрый – остался выжженный чужими руками пепел, прилипающий к пяткам черными росчерками.  Есть два человека, потерянных, реальностью избитых, самими же собой преданных. Один – умирает, веру теряет; второй, что есть силы, волю свою укрепляет.

Тсуна смотрит прямо – что любуется. Ему не нужно лицо Хром, ее девичьи, пухлые губы, тонкие пальчики и хрупкие ножки, чтобы видеть – внутрь, в самую душу, вытаскивая, в самые темные места проникая. Ему, проклятому, сломанному, предки подарили, на блюде преподнесли интуицию, мощную, предательски справедливую. Он знал, что сейчас, в этот самый момент, его ненавидят. За то, что сломался, за то, что не справился. Надежды, в лицо брошенные, сухими фразами опрокинутые, не оправдал, не выстоял, не лелеял, словно ребенка, в объятиях. Он знал – видел, чувствовал, как пламя его – слабое, выдавленное, отвращение тайное вызывает. Это, вот это – правильно. Нужно, до хруста костей необходимо. Он Чувствует. Кожей осязает. Свое, вялое, – чужое, яркое. Они поменялись, местами обменялись, и опять, снова, семья, кровь, власть, способности – в сторону отходят, душу открывая. Слабую, его – сломанную. Сильную, закаленную, его – Мукуро, мощную, спаянную. Туман, что котенок, к ногам ластится, шею душит, презрительно, с насмешкой, обидой затаенной. Ты мог бы лучше, правда, Мукуро? Ты бы, прям тут, на золотой жердочке, справился? Не сломался?

Он тянется, пальцами – вот так, ближе, кольца касается. Фальшивки, искусственной, стекляшки сияющей, бесполезной – отражение, Тсунино, глаз его, силы его, воли его. Вызывающе.  Мурашки вызывая – близко так, рядом, и далеко – сразу. Ты смог бы, Рокудо, ради семьи, прикрываясь спасением, силу сломать, крепость свою разрушить, чтобы не так, как раньше – пламя распушая, а по-настоящему, кулаками свободу вырывая? Без фанфар, прикрас, трезубцев маскарадных, хохолков праздничных – без атрибутики, на инстинктах, делать то, что казалось правильным? Смог бы? Справился бы? Тсуна, видишь, не смог. Поломался. Рассыпался огоньками, трухой разлетелся, никчемность свою – ты же видишь, вот она, старушка костлявая, за спиной встала – натянул одеялом.

Он держит его рукою чужой – не своей, и меняется. Солнце за окном, на небе, где должен быть Тсуна, крутится – хороводом вращается, как круги Ада – показывает. И Мукуро меняется – тело Хром заменяет. Высокий, худой, глаза раскосые, что ладонь собственная вздрагивает. Все еще не здесь, не свое – чужое. Все еще не рядом – тянуться, ломать, прорываться, чтобы был – рядом.

Туман, засасывающий, даже сейчас, в теле чужом скованный – мощный. Смешиваются два огня, два пламени: слабое, трепыхающееся, драная занавеска на окошке; силу набирающее, секунда за секундой укрепляющееся, чистое – видишь, Тсуна, до чего докатился? Как ослаб, себя предал, подвел всех и разом, интуицию дослушался, колокольчиками звенящими оглушенный. Не способный без Реборна и на толику храбрости.  Восседай в своем кресле, Десятый Вонгола. Колечками, погремушками, прикрывайся.

- Узнаешь? -  шепчет, рукой смахивает, а перед ним – пыль. Обломки. И прошлое – пронзающее. Он сам – малец мальцом, стоит, худенький, в перчатках, и в глазах – оно. Руки дрожат, скованные осознанием. Хочется с разбегу – в туман, вернуться туда, где начало, завязка, чтобы крикнуть: не пускай! Чтобы, со знанием будущего – менять. Чтобы сохранить то яркое, пылающее. Как надо.

- Знаешь, Мукуро, - голос дрожит предательски, интуиция звенит – колокол, - это было так правильно.

Смотрит – вспоминает. Как было, как нужно, как битва за битвой, как боль за болью. Ради чего – кого страдалось, и какого черта он позволил себе – идиоту – бросить, на верхах оставить, забыть, поломаться.

- Шелуха все это, - вздохнуть, чтобы воздух легкие разрывал, и руку сжать – благодарно, - такая шелуха.

Его глаза – старые глаза – сильные, Небесные. В уголочки, в самый ад заглядывают. Туда, где свернулось, затаенное, котенком обиженным, мусором бесполезным. Никчемность. На лбу выбито, нитями с сознанием спаянно – выметать. Время это – глупостей, детских шажочков, закончилось.

- Спасибо тебе. Я всегда боялся – себя, не тебя. А ты показал, - он смеется, больно, вина шипами тело пронзает, - пора возвращаться.

Воля в нем сияет огнем – Небесным пламенем. Ярким, чистым, как раньше – поглощающим. Тсуна знает, теперь знает, дотянулся – коснулся, что делать нужно. Поднимает воротничок небрежно к подбородку, галстук сбрасывает. На плечах – вновь, так забыто, плащ Первого ощущается. Он смотрит, глаза в глаза – прямо. Благодарностью затапливает.

- Теперь я все сделаю правильно.

И пламенем своим обнимает – дотягивается.

Умирать – ведь есть за кого, правда? – теперь уже не так страшно.

[nick]Tsunayoshi Sawada[/nick][status]Be boss[/status][icon]http://sh.uploads.ru/j1ry0.gif[/icon][sign] La mia famiglia
http://sh.uploads.ru/t/UNdyG.jpg http://sd.uploads.ru/t/aVzC0.jpg
Il mio orgoglio [/sign][pafld4]<div class="proflz">Босс ведущей семьи преступного мира. Когда-то потерянный мальчик, ныне - человек, от имени которого дрожат все, у кого хоть когда-то были проблемы с законом. Тот, кто боится признать, что Вонгола и Хранители - лучшее, что случалось в его жизни. </a></div>[/pafld4][fandom]<div class="proffan">katekyo hitman reborn![/fandom]

0


Вы здесь » Crossray » И гаснет свет... » Dal passato al futuro


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC