сколько раз примирение ваше представлял себе ты? сколько раз в голове прокручивал сцены эти, что были тобой, придуманы? собьешься со счета после первой же сотни, если начнешь пересчитывать. времени когда ты предоставлен сам себе предостаточно было. и как бы ты не старался от себя эти мысли гнать, убеждая себя что больше никогда-никогда даже не заговоришь с лорканом, никогда не помиришься с этим «предателем». они возвращались и наполняли твой разум без остатка. ==>

поиск игры новости банк награды услуги шаблон игры
гостевая правила f.a.q роли нужные хочу видеть
TonyNatashaMoriartySebastianWandaMagnusAliceErik

Пс, амиго, есть товар, отойдем, поболтаем? Новомодная штучка - crossray называется. Вызывает сильную зависимость, но имеет свои плюсы: вдохновение и соигроки на любой фандом.

Crossray

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossray » Бесстыдники » broken crown


broken crown

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

You say it one more time,
That the universe was made
Just to be seen by my eyes
  •  •  •  ●  ●  ●  ●  ●  ●  ●  •  •  •  Sleeping At Last – Saturn

« Я поднялся слишком высоко, любил слишком сильно, отважился слишком на многое.
Я хотел ухватить звезду, но, переоценив свои силы, потянулся чересчур далеко и упал
»
http://sd.uploads.ru/MuQvC.gif http://sg.uploads.ru/8xiGP.gif
http://sa.uploads.ru/EvWsw.gif http://s3.uploads.ru/jwkOH.gif

Ты будешь спать, моя любовь,
В постели пуховой,
Ходить в шелках и кружевах,
В короне золотой.

Клянусь тебя всю жизнь мою
Лелеять и беречь,
И защитит от всех врагов
Тебя мой верный меч...

Джон Коннингтон звал Его Высочество "серебряным принцем"...
Солнце путалось в медных волосах его, солнце искрами пламенными билось из глаз больших и ясных. Он любил привлекать внимание. Улыбкой, наглостью, звонким смехом и излишней напористостью... наверное он был просто счастлив и молод, немного наивен... Это потом, спустя годы, уйдет блеск из глаз, они помертвеют и превратятся в старый замызганный лед, но сейчас... он был совсем другим.
От улыбок Рейгара Таргариена на губах оставался привкус горькой полыни.  На людях он был часто слишком задумчив, излишне серьезен, до одури вежлив. Так было с самого детства. И про Принца-Дракона говорили, что горе следовало за ним, он и сам в это верил. Руку на плечо Джона опускал, склонял голову и в глазах индиговых среди тёмных вод зрачков качалась печаль.
Коннингтон не желал верить в злой Рок и дурную судьбу, своего принца он видел в короне Эйгона Завоевателя, осиянного славой. Себя он видел его десницею, самой верной и крепкой рукой, на которую всегда может положиться серебряный дракон.

Так было с далекого детства.
Быть может так могло быть всегда...

Alexander Lightwood as
JON CONNINGTON

http://sg.uploads.ru/9vjmw.jpg

Sebastian Morgenstern as
RHAEGAR TARGARYEN

http://s7.uploads.ru/Fka9p.jpg

We're burning out, we're burning down
We're the ashes on the ground
We're burning out, we're burning down
We've fallen underground

[icon]http://sd.uploads.ru/25Orj.gif[/icon][nick]Rhaegar Targaryen [/nick][sign] Пробито сердце. Теперь в нем песня ветра.[/sign]

+3

2

За туманы, за гладь воды
Не уйдут и мои следы
За тобою, чей путь был краток,
Как летящий по ветру дым...
http://s4.uploads.ru/nEbgh.gif http://s4.uploads.ru/BVfXn.gif
А что же было тогда, быть может, вы спросите?
Талая холодная вода затекла под черную броню, рассыпались и потекли по реке рубины, словно алые слезы, а звуки выцвели и стали тихими, словно доносились откуда-то издалека. Ничего больше не было, только тихий плеск волн, убаюкивающий, ласковый, словно пели грустную песнь струны серебряной арфы, перебирали лениво их пальцы хрустальной зимы. Над головой безмятежное серое небо, мягкие снежинки падают вниз и оседают на ресницах. В теле нет боли, лишь какая-то неимоверная, неподъемная тяжесть, словно все бремя мирское обрушилось на плечи и придавило к земле, толкнуло в холодную воду и она заструилась по телу, пронзая иглами огрубевшие руки. Раньше они умели петь, а теперь выскользнул полутораручный клинок, сталь лязгнула о подводные камешки и только снег падал с небес. Последний тихий вздох, с булькающей кровью в горле, унес с собой холодный северный ветер.
Не будет больше песен. Талая вода смоет кровь и чьи-то алчные руки подхватят рубиновые слезы, пряча от завистливых глаз.
Не будет больше песен.
Все они спеты. До одной.
Но ведь тогда...Тогда...
Было же что-то....
Ведь было же...

http://sd.uploads.ru/J9iYh.png

http://sg.uploads.ru/ZVmjh.gif http://s7.uploads.ru/stcAz.gifОн был больше чем человек — в нём текла кровь древней Валирии,
кровь богов и драконов.

Шершавый камень под пальцами был холодным.
Пыль и мелкое острое крошево соскальзывало с тихим шорохом от прикосновений пальцев в темноте и рождало эхо под высокими сводами подземелий.

Где-то текла вода.

Запах тины, влаги и отходов разносился меж сводчатых коридоров, покрытых комьями грязной паутины. Но зимой все запахи гаснут. Они умирают под снегом и льдом, их стирает мороз. Быть может только за это стоило любить зимы? Они, словно саваном, покрывают снегами всю ту грязь, что несут с собой люди, делают мир чище, пускай и на время.
Низкий рокочущий гул пронесся по воздуху, задрожал на мощных каменных стенах. Будто спящему дракону дурной сон привиделся, и он недовольно заворчал во сне, едва просыпаясь: вздохнул глубоко, оставил длинные глубокие борозды от когтей на полу и выдохнул дымом и искрами, а после вновь погрузился в тяжелый сон. Всё это, конечно же, выдумки.
Просто Красный Замок никогда не спал.
Шорохами и голосами полнились его стены, сплетни и слухи рождались в лабиринтах коридоров и где-то там, за длинными тяжелыми гардинами чьи-то холодные глаза вонзались в спины.
Говорят мечи ранят больно. Колотые раны способны пробить тело и выдернуть на поверхность фонтаны горячей крови, начисто лишая жизни за какое-то краткое мгновение. Но у Красного Замка все ножи тупые, они вновь и вновь продирают разум, будто пилят его. Потихоньку, год за годом, отравляют мысли, лишают покоя, пока в каждой тени не начинают мерещиться злые завистливые глаза, пока в случайных шорохах не начнешь различать чьи-то лживые языки, выворачивающие наизнанку правду, покрывающих грязью и смрадом все, что происходит вокруг.

Это всего лишь люди... Такие, какие они есть. Со всеми своими пороками, слабостями и мечтами. Это они превратили Красный Замок в безликое окровавленное чудовище, создав нечто настолько же могущественное, насколько и омерзительное. Вот только люди лгут не только другим, но и самим себе, они смотрят на старые каменные стены и видят Мечту. Видят оживших Богов в человеческом воплощении, видят серебро волос и золотые короны на лбах. Благоговейным шепотом с губ их срывается: "Они от крови древней Валирии, кровь от крови Драконов".

Быть может и так.
Но когда Рейгар смотрел в отражение, он не видел за своей спиной мощных кожистых крыльев, его дыхание не порождало бури, а огонь обжигал подставленную руку до кровавых волдырей. Последние драконы умерли сотню лет назад, а Валирия обратилась в покрытые пеплом руины, к берегам которых отважится пристать не каждый отважный пират.
И все богатство, оставленное в наследство далекой и великой империей - лишь серебро волос, глаза оттенков индиго и аметиста, да Безумие, колкое и пугающее, подстерегающее в тенях Красного Замка, пронзающее спину злыми жестокими глазами. И еще его дед, покойный Король Джейхейрис, однажды сказал, что Боги играют с судьбой драконьей, бросают монетку в воздух и весь мир в ожидании ждет какой стороной она упадет. На сторонах тех безумие и величие, на сторонах тех пламя и кровь. Их Рейгар знал с самого детства...

Пальцы в темноте пробежались по неровной каменной кладке, ощупали все выступающие углы и замерли.
Под ладонью тонкая ледяная корка начала медленно таять, влага коснулась кожи и оставила на ней разводы серой пыли.
Пришлось приложить усилие: надавить на ледяной камень, потянуть за широкий рычаг под ногами и отойти в сторону, чтобы ненароком не зацепиться краем плаща за отъезжающую стену.
Тайные коридоры Красного замка кронпринц знал с малых лет, не раз с отцом гулял по плесневелым подземельям, взбирался наверх по узким винтовым лестницам, проходил меж стен комнат, оставаясь незримым для слуг и придворных. Только Таргариены знали те секреты, только они должны были выжить, если вдруг что-то случится. Какое невероятное лицемерие, не так ли? Его Величество рассказывал, что даже жены, если не вели свой род от драконов, не знали тайн замка, не имели права на них и порой Рейгар думал о том, где же в каждом Таргариене заканчивается та тонкая грань, что отделяла безумие от величия, а мудрость от мнительности. В конце концов, быть может Джейхейрис был не так уж и прав: Боги смеются и втайне завидуют их роду, хотя бы потому, что ни перед кем из них Таргариены не держали ответ.

Стена отъехала в сторону и выпустила принца, чтобы через несколько секунд вновь встать на место.
Легкий холодный ветер лизнул щеки, бросил горсть снега в лицо и юный дракон спешно накинул грубую ткань серого плаща на голову, скрывая волосы и лицо в ночных тенях. Он выдохнул облегченно, глядя на то, как тучи затягивают редкие звезды и мрак накрывает родной замок. Свидетели были ему ни к чему, как и спутники. Иначе стал бы он выбираться из своих покоев под покровом ночи, не поставив в известность Белую Гвардию? Дорогой дублет с вышитым трехглавым драконом был сброшен, его место заняли крестьянские одежды да теплый, хоть и изрядно потертый плащ, когда-то выкупленный у местного рыбака. Выбираться ночами из Красного Замка стало крепкой и опасной привычкой молодого принца, и если бы Королева-мать прослышала об этом, то немедленно приставила бы к сыну охрану понадежнее. Рейла была мудра и сдержана, но все еще оставалась женщиной, что всегда ставила жизнь своего сына превыше его собственных желаний, а Король... Король уже сейчас слишком опасался предательств и измен, чтобы позволить своему наследнику разгуливать по Королевской Гавани без присмотра. Мнение самого Рейгара никого из них не волновало и потому он не спешил их посвящать в свои планы. Только тихо прокрался в тени стен кухонного замка к западному двору и остановился ненадолго, ожидая когда золотые плащи пройдут мимо. 
Еще немного. Пара поворотов, одна забытая тропинка и можно будет выбраться в город.
Рейгар отступил под навес оружейной, пристально всматриваясь в ряд идущих охранников, плотнее натянул на голову плащ и замер едва дыша, чтобы не выдать свое присутствие. Вот только... разве может человек предугадать всё?
За спиной хрустнула солома, послышалось движение и принц шикнул недовольно, резко разворачиваясь и едва ли не стукнувшись лбами с темной фигурой напротив. Нелепые звуки могли привлечь внимание и все что оставалось - так это прижать ладонь к чужому рту и толкнуть подальше в тень, чтобы хоть ненадолго выиграть время. Стражники скрылись за поворотом и Таргариен наконец тихо выдохнул, опуская ладонь. Отраженный тусклый свет коснулся рыжих волос, слабым бликом пробежался по контуру лица и принц наконец узнала случайного встречного.
Джон Коннингтон, наследник Грифоньего Насеста и молодой оруженосец сира Гвейна Гонта, одного из рыцарей Королевской Гвардии... И что он только забыл ранней ночью здесь?
Рейгар слабо знал юношу. Они вместе тренировались иногда, несколько раз в королевской свите выезжали в город и за его пределы, а однажды все вместе долго беседовали у костра, когда Его Величество отправился в путешествие к Баратеонам. Впрочем, принц не много говорил тогда, держал подле себя арфу и лениво перебирал серебряные струны, слабо улыбаясь и слушая Виллема Дарри. Теперь же Коннингтон оказался на расстоянии в пол шага и принц с удивлением заметил, что юный Джон был выше на пол головы и заметно шире в плечах.

- Тише. Лучше чтобы стража нас не услышала, - Рейгар на мгновение приподнял капюшон, выдавая свое лицо и вновь спрятал его. Время стремительно ускользало сейчас и вынужденное промедление раздражало, от чего всегда спокойный и вежливый голос звучал холодно и строго. - Сделаем вид, что не видели друг друга, Джон.
Он не стал дожидаться ответа. Тихо проскользнул мимо, склонился, чтобы не шелохнулись низкие ветви сухих деревьев над головой и наконец выбрался по старой тропинке к знакомой калитке. Охрана с очередным обходом отошла от нее, тем самым дав возможность выскользнуть прочь и принц ловко перепрыгнул через низенькую ограду, наконец выбираясь за стены замка.

Там горели огни.
С холма Эйгона открывался вид на всю Королевскую Гавань: на дым из труб, огни ветхих домов и по притихшей округе доносились чужие голоса, звонкие и пьяные. Даже зима не испугала жителей своими морозами, снег не запер их в домах, не заставил остаться этой ночью в уютном тепле. Быть может они даже были в том похожи со своим принцем? Рейгар думал иногда каким бы стал, если бы не собственное происхождение? Небось, как и все безродные, мечтал бы попасть в стены Красного замка, хоть одним глазком посмотреть на Железный Трон, да прикоснуться украдкой к белоснежным драконьим черепам, выставленным на обозрение в Тронном Зале...

Принц обернулся на шаги за спиной, улыбнулся горько и понимающе, глядя на нежданного спутника. Люди никогда не оставят его в покое, верно?
- Думаешь я решил сбежать? Любопытство оказалось сильнее тебя, Коннингтон? - Таргариен поправил плащ и стал медленно спускаться по заснеженной дороге вниз. Сам не зная почему, он все же решил продолжить, только поморщился, будто тайну выдавая. - Я слышал сегодня разговор стражников. Они обсуждали одну таверну и хозяйскую дочку, еще совсем девочку...
Что было у них на уме - и так было ясно. Неизвестная девчонка, быть может, и сама виновата в таких разговорах, сама спровоцировала молодых воинов, а быть может просто оказалась удачной жертвой для чужих игр. Оставлять ее так просто, услышав о чужих планах, Рейгар не хотел, а Королю или Деснице говорить о том было бесполезно. Что сделают они, какое им дело до судьбы безродной крестьянки? Не она первая и не она последняя, а понесет здорового бастарда - так какая в том беда?
Вот только молодой дракон был с тем не согласен. Заявись он с гвардией, открыто, кто бы стал себя вести грубо при нем? Чтобы узнать правду, он и скрыл собственное лицо, облачился в простые одежды и не брал в провожатые рыцарей, коих простой люд всегда легко определял в толпе.
Только Джон в его планы никак не вписывался, а лгать тому было бесполезно. От лжи одни беды, уж это принц знал каждым своим прожитым днем.

[icon]http://sd.uploads.ru/25Orj.gif[/icon][nick]Rhaegar Targaryen [/nick][sign] Пробито сердце. Теперь в нем песня ветра.[/sign]

Отредактировано Sebastian Morgenstern (2018-03-08 15:51:37)

+2

3

[pafld4]<div class="proflz">
Может я, <b>Джон Коннингтон</b></a>, только внутри<b> гордая птица</b>, но за свои немалые лета успел сыграть на арфе сотни песен о любви. Ещё бы, ведь я <b>последний романтик</b>. Но несмотря на это мой меч не раз будет обагрен кровью врагов <b>серебряного принца</b></a>.
</div>[/pafld4][nick]Jon Konnington[/nick][status]я пел о богах и пел о героях[/status][fandom]A Song of Ice and Fire[/fandom][icon]http://s4.uploads.ru/CnjU2.gif[/icon]

http://sa.uploads.ru/skpDv.jpg
http://sg.uploads.ru/HMhta.jpg

Я себя сегодня не узнаю
То ли сон дурной то ли свет не бел
Отдавай мне душу мой гость мою
А не хочешь если бери себе
Мельница - Рапунцель


http://s7.uploads.ru/bshjf.jpg
http://s4.uploads.ru/ASC0h.jpg


Джон. Джон. Джон. Джон.
Старая мудрая птица над крышей замка - колючий взгляд и рыжий, грубый, конский волос. Ни шелка, ни парчи в Коннингтонах отродясь не было. Только грубая сталь, раскатистый смех и звенящее нутро.
Джон - плоть от плоти, кровь от крови своих пращуров. Джон - большая хищная птица на острие шпиля, ногами скользит по черепице, руками хватается за едва заметные выступы, сидит выше всех и тише всех.
Джону нет и десяти, когда он пытается взобраться по отвесной стене конюшни. Отец кричит на него, отец топает на него ногами, готов спустить на сына собак, но вдруг разражается басистым смехом и толкает под руку его мать: порода, по-ро-да.
Джон Коннингтон - неоперившаяся, мать его, птица с голой шеей. Маленький грифон со звенящим нутром.

Гнездо расположено надежно, укрыто от посторонних глаз и одновременно с этим словно выставлено напоказ. Смотрите, какие у нас мощные стены, смотрите, какие неприступные твердыни. Смотрите на нас и бойтесь - только птице под силу перемахнуть на ту сторону.
Маленький Джон Коннингтон мог часами сидеть на холодной крыше, не шевелясь, следить за жизнью во дворе, перебегать от окна к окну, выворачивать шею и заглядывать в окна. Маленький, любопытный гриф, он был логичное продолжение своей семьи, мальчик с легкими костями, но тяжелой душой, пронзительным взглядом совсем стариковых глаз. Кто наградил тебя такими глазами, Джонни? Не уж-то твоя мать, старая ведьма, возмутила разум своими россказнями? Не верь ей, юная птица. Тебе еще предстоит летать под облаками и разбиваться о скалы. Однажды твое сердце перестанет биться, хотя ты продолжишь жить. Однажды...

Маленький серебряный принц гостил в их замке так недолго. Джон следил за ним хмурой птицей с самой верхней из своих жердей. Отец злился и кричал, кидал камни, но только разбил слюдяное окно. Серебряный принц задрал свою светлую голову, прикрыл от света глаза и попытался разглядеть Джона на его наблюдательном посту, но только наслезил глаза от яркого света, а так и не разглядел.
Джону пришлось спуститься под вечер, присутствовать на пиру в честь того, что молодой наследник посетил земли его отца. Мальчик с кровью дракона - светлые глаза и бледные волосы, кожа тонкая, атласная, длинные пальцы. Такими бы пальцами играть на арфе, а вовсе не крючковатыми когтями, как у Джона или его отца. Птице - птичья лапа. Но когда отец приказывает сыграть для принца, Джон сдвигает брови и берет в руки арфу.

Крючковатые пальцы порхают по струнам. Врут те, кто говорят, что арфа - женский инструмент. В его семье овладеть искусством извлекать нежные звуки из этих струн должен был ребенок любого пола, коли уж нелегкая сделала его Коннингтоном по праву рождения. Джон никогда не сопротивлялся двум вещам: ветру и музыке. Правильный порыв способен помочь удержать равновесие, неправильный - указать верное положение тела для того, чтобы устоять на коньке крыши. Красовался ли он в тот вечер или разглядел своим птичьим глазом что-то особенное... Трудно сказать.

Сегодня Джон снова увидел его, скользя по стене. Маленькая незаметная фигура, что отделилась от стены, и птица спикировала вниз, съехала вниз по деревянной лестнице, цепляясь пальцами за перила и не тормозя ногами о ступени. Темная фигура возникает за спиной Рейгара, безмолвная, с маской непроницаемой угрюмости на губах. Джон не говорит ни слова, только чувствует прикосновения пальцев к своему рту. Тонких, холодных пальцев. Джон думает, что мог бы их поцеловать, действительно мог бы. Вот же они, касаются его губ, холодят горячую кожу.

Но лицо непроницаемо, а с губ не срывается ни звука, как если бы Рейгар велел ему молчать.

За время знакомства они не обменялись и парой слов, только взглядами, да ударами деревянных мечом и еще стальных, но только по щитам, а сейчас он идет прямиком за Таргариеном, тащится за ним след в след, как будто знает, зачем ему это нужно.
большая птица волочет по снегу свои непомерно большие крылья.

Склоняет рыжую голову на бок, изучает тонкие черты лица. Все в Таргариенах на грани божественной красотой и крайнего уродства. Есть в них что-то... девчачье, чересчур смазливое, и Гриф не может отвести взгляд. Принц вызывает у него ин-те-рес. Пристально смотрит, не отводя взгляд, не переминаясь с ноги на ногу даже в такую-то стужу, лишь повыше подтягивает капюшон, прячась от холода, рукой убирая рыжие отросшие пряди в ткань. Ему не нравятся эти волосы, но отстричь - не поднимается рука. Матушка была бы недовольна. И хотя она умерла родами, погубив и себя, и ребенка, несколько лет назад, Джон по примеру отца все еще находится в состоянии близком к трауру. Как отец отпустил так далеко от дома - до сих пор не вполне ясно.

- Любопытство, - ох усмехается. - Думаешь ты любопытен уже тем, что являешься драконьим принцем, Рейгар?

Почему он слушает его? Вздорный мальчишка. Не менее вздорный, чем сам Джон, и все же со стороны это так бросается в глаза. Так же явно, как и его почти неестественная бледность, синева венок  на запястьях, на шее, на тонких арках век. Он не видел таких мальчиков в своих землях. Может невнимательно смотрел?

- Ты еще более безумный, чем твой отец, - шепчет Джон. - С каких это пор Таргариен волнуется о какой-то простолюдинке? - в голосе нет насмешки, хотя губы изгибаются на левую половину лица, словно прорезая его пополам. Улыбка плохо дается мужчинам в его семье. То ли дело хохот. Это удается ему лучше, чем кому-либо еще. - Впрочем, мне плевать. Один ты все равно не пойдешь.

Джон склоняет голову и снова поднимает ее.
- Я иду с тобой.

Горячая кровь бежит по венам, легким румянцем поджигает его щеки. Джон еще не знает чем, но в воздухе определенно пахнет приключением, возможно, даже связанными с опасностями. Город раскинулся перед ними как продажная женщина. В снегу утопают бледно подсвеченные окна домов, пышные снежные перины разлеглись по крышам и дорогам. Джон не отстает от Рейгара ни на шаг, но и не выбивается вперед.

Сердце в груди выстукивает ровный ритм. Он не запыхался, не сбился, не оступился. Следовать - обязанность любого вассала, но будет ли он вассалом этого мальчишки или нет. Сам еще не глава семьи, чтобы думать о таком. Пока тело отца не скроется в фамильной крипте думать о таком все равно что желать, чтобы Семеро скорее призвали его к себе.

Он невзначай вспоминает Гнездо, его старые скрипучие двери, холод, завывающий в щелях меж камнями. По осени их всегда замазывают крестьяне, но насколько хватит этой замазки... В своем родном замке Джон знает каждый закоулок не хуже, чем Рейгар ориентируется в Красном замке. Это долго хозяина - досконально изучить свое жилище, чтобы быть готовым отразить любую атаку, чтобы укрыться в потайных ходах, скрыться в подземных переходах, вывести как можно больше людей через заваленные переходы. Но здесь он чувствует себя беспомощным перед лицом любой напасти, а потому Коннингтон не расстается с оружием, чтобы быть в состоянии защитить себя, если кто-нибудь застанет его врасплох.

Большая птица спала бы на насесте, если бы это было возможно, но здесь нельзя вести себя как дома, здесь нужно быть настороже. И этого беловолосого принца опасаться в первую очередь. Отец говорит, что из него может вырасти новый Безумный государь, а может Великий - тут стоит быть на чеку, ловить каждый знак, но Джон так неопытен. Он не отличит взгляда горделивого мальчишки от взгляда начинающего сумасшедшего. Да ему это и не надо. Идти за Рейгаром так просто и понятно - все равно что взбираться за отцом по винтовой лестнице на самую крышу замка, все равно что дышать свежим воздухом, балансируя на церепице подле самого шпиля. Все равно что карабкаться вверх по стене, цепляясь за выступы и сжимая зубы до выступающего на висках пота - в этом есть что-то от той настоящей жизни, которой он так долго был лишен, будучи переданным в оруженосцы.

Носить и чистить оружие и лошадей, прислуживать своему рыцарю, учиться у него всему. Джон не хотел бы учиться и перенимать чужие повадки. Ему достаточно своих, достаточно того дикого зеленого пламени, что горит в его собственной груди. Пламени, которое не погасить ничем, даже этими холодными пальцами. Вопреки этим мыслям коченеют кончики пальцем.

Большая птица хочет оттолкнуться обеими ногами от земли и взлететь, но Джон принадлежит земле.

Отредактировано Alexander Lightwood (2018-03-08 20:34:05)

+2

4

http://sd.uploads.ru/oVn8a.gif http://sd.uploads.ru/NVXRn.gifОт смутных снов, от тяжести их крыл, от пламени, текущего по жилам, - не отречься.

Говорят люди - любимые игрушки богов.
Они целуют их лоб и награждают отвагой и смелостью, несчастьями и испытаниями, славой, величием и конечно же безумием.
Если так оно и было, то Рейгар был поцелован пламенем и кровью, горьким удушливым дымом, забирающимся в горло и разрывающим легкие.
Рейгар был поцелован пеплом.
Легким, серым, медленно кружащемся в воздухе.
Мать стирала его с лица младенца мягким платком напитанным солеными слезами.
И, порой, молодому дракону снилась Та Ночь. Он видел черное небо в разводах ядовитой зелени, пепел, что кружился по воздуху... Он слышал крики мертвых драконов. В Летнем Замке, посреди развалин и смрада горящей плоти, когда испуганные слуги пытались помочь своим уцелевшим господам, боги поцеловали Рейгара Таргариена в нежно-белый лоб и с тех пор в его сердце не было покоя.
За ним следом блуждали ослепшие призраки, с ним говорили они струнами сладкоголосой арфы, танцевали на листьях деревьев чужие несбывшиеся мечты и Рейгар мог разглядеть каждую из них, представить, будто бы наяву.
Наверное от того он сторонился людей.
Запирался в пыльных комнатах с многочисленными летописями, пожелтевшими страницами старых книг, читал при свете тусклых свечей истории и легенды далекого прошлого. И за спиной с доброй насмешкой придворные шептались, что в нем возродился Бейелор Благословенный. Только Рейгар не хотел быть Благословенным. Он воображал себя обещанным принцем, сияющим мечом против всех сил мрака и зла. Как иначе? Ведь это он был поцелован солью и дымом, родился в горе Летнего Замка, бродил рука об руку с призраками. Это ему ночами снилась долгая зима и рожденные из камня драконы.
Слава Семерым он никогда никому не говорил об этом.
Их семья и так была окутана мрачным ореолом безумия и волшебства, не хватало еще одного спятившего принца в истории драконьего дома. И Рейгар улыбался. Говорил ласково, не по годам мудро, сражался всегда отважно и никогда не бежал от ответственности. Слуги следили за тем, как он с конюхами ухаживал за лошадьми, как не раз оставался с кухонной ребятней, чтобы прочитать им пару рассказов или обучить грамоте тихоню Дженни, погладить чумазую девчонку по голове, да рассказать ей, что имя ее - особенное, так звали возлюбленную принца Стрекоз, молодого Дункана Таргариена. И люди шептались, что Рейгар Таргариен будет великим Королем, быть может лучше самого Эйгона Невероятного. На слова те принц отвечал печальной улыбкой, склоненной головой и рыцарской сдержанностью, ведь им пристало хвалу и почет принимать со всей скромностью.
Уже сейчас, стоило оказаться среди толпы, Рейгар Таргариен вызывал у простого люда восторг и обожание, отец смотрел ревниво и злобно на первенца и, огромных трудов стоило кронпринцу успокоить своего царственного родителя, не допустив в его голову глупых досужих сплетен и отравленных мыслей. Пока Король прислушивался к сыну. Позволял тому стоять за спиной десницы, слушать собрания Малого совета, отвечать, если Тайвин Ланнистер решит поинтересоваться мнением молодого дракона. Король втайне боялся и гордился своим наследником и каждый день, шагая по каменным плитам Красного Замка, Рейгар думал о том, как долго удастся балансировать на тонкой грани меча валирийской стали. В какой момент он сорвется и полетит прямо в пропасть? Когда люди, ослепленные сиянием трехглавых драконов, вдруг заговорят о том, что меж ними рознь и интриги?

И выбора не было.

Рейгар улыбался кротко и ласково чумазой Дженни, что совсем была ему не интересна, принимал цветы из рук крестьянки с той же охотой, как и ведра навоза от конюха. Он привычно играл свою роль и никогда из нее не выбивался, потому что знал - на него смотрят. Всегда смотрят. И все, затаив дыхание, ждут что же случится дальше. Когда он совершит ошибку, когда безумие возьмет верх над величием?

Так была ли в том злая ирония, что отправившись тайно прочь из покоев, принц все равно нашел себе провожатого? Не подтверждение ли это той самой истины, что давно была ему открыта? И чужим глупым словам в ответ Рейгар только улыбается тихо, склоняет голову к плечу и смотрит пристально. В его глазах танцует свет далеких огней острыми иголками, молодой дракон не будет рычать на пернатых соседей лишь за то, что они открывают клюв в его присутствии. В конце концов то, что Коннингтон все еще здесь, и так говорило о том, что кронпринц ему интересен. Он всем интересен. Рейгар к этому с детства привык. Еще с тех самых пор, как мать подняла его на руки с высоких лестниц септы Бейелора, чтобы показать людям здорового крепкого ребенка с серебристыми волосами и валирийскими яркими глазками (в детстве они были двумя аметистами).

Только на продолжение чужих слов Таргариен все же хмурится, останавливается резко, плечи расправляет и подбородок вздергивает. У него в голосе нотки металлические, опасные, почти приказные. Чужую глупость прощать ему проще, чем венценосному отцу, да только он так недавно приказал вырвать раскаленными щипцами язык Илина Пейна. Воспоминания о том дне до сих пор вселяли тревогу в принца и он думал о том, не стало ли то первым реальным шагом к безумию его Короля, не стоит ли беспокоиться о его разуме по-настоящему? Узнает Король, что наследник Коннингтонов смело сказал, что Эйрис Второй от Его Имени - безумец и ждать суровой расправы следует вскоре.
- Осторожнее, оруженосец, слова - это ветер. И ветер опасный. - Рейгар головой качает и плечами передергивает, будто сбросить с себя что-то пытается.
Чужая вздорность и речь наглая ему непривычны, липнет к коже и эхом в голове отдается такая простая манера обращения к принцу. Это не злит. Веселит даже. И Таргариен рассматривает молодого Грифа как незнакомое лесное зверье: с интересом и вниманием, тихий смех с губ срывается и он рукой взмахивает, будто бы остановиться Джону приказывает.
- Беспокоишься как бы моя голова не слетела с плеч по пути к простолюдинке? - Рейгар прячет выбившуюся прядь волос под плащ и смех сменяется тенью улыбки, - храбрость и наглость - опасное сочетание. Впрочем, мне тебя не остановить, не так ли?

Таргариен со смехом думает о том, что из него выйдет плохой Король. Он не может даже заставить своего сверстника не следовать за ним и спускает тому вольное обращение с рук.

Только головой качает и просто шагает прочь, в сторону холма Висеньи, где у самого подножия притаились бордели и харчевни, в коих часто можно было заметить городскую стражу. Смешно, септа Бейелора взирала свысока на то, что творилось в округе, но разве обращала свой взгляд под ноги? Впрочем, Красный Замок был в том еще более высокомерен...
Рейгар и сам не заинтересовался бы происходящим, если бы не услышал чужие слова. Мог бы и впрямь пройти мимо и позабыть о том через пару мгновений, да только не стал. Быть может из давно вбитой привычки соответствовать образу, быть может от того, что ему стало жаль незнакомую девочку.
Мало кто знал, но отец стал жесток в последнее время не только к слугам, но и к собственной жене. Выкидыши и мертворожденные дети  злобой и ядом питали язык Эйриса, он гневно сжимал крючковатые пальцы, когда дурные вести приносили ему от супруги и Рейгар знал, что Король больше не питает к Королеве любви и сочувствия. Приходя к Рейле, принц замечал синяки на ее тонких запястьях, раны на коже и потухший усталый взгляд. Его Королева-мать никогда не признавалась в слабостях, гордо поднимала голову, улыбалась спокойно, рукой проводила пальцами по серебряным волосам сына, целовала его нахмуренный лоб, будто пытаясь изгнать печаль, и никогда, даже единственным словом, ни в чем не винила Короля. Рейгар знал - это сотворил он, знала о том и Рейла, но они оба продолжали играть в молчаливую игру, делать вид, что все в порядке, создавать иллюзию покоя и благополучия. Только... разве он мог забыть следы насилия на собственной матери и ее усталые глаза с залегшими тенями под ними?

Наверное драконы слишком мало доверяли не только окружающим, но даже друг другу. Вслух не произносили волнующих тем, прятали печали и мысли под замками и встречали всё с улыбкой лицемерной. "Манеры - оружие леди"... Что же, в таком случае Королева Рейла была самой вооруженной леди Семи Королевств...

- Сюда, - Рейгар кивает головой и останавливается в тени, у самого входа, чтобы пристально и изучающе посмотреть на спутника. - Не высовывайся, никого не задирай и никак не выдавай того, что можешь кого-то узнать.
Молодой дракон совсем не горит желанием пользоваться своим именем и демонстрировать хоть кому-то валирийское происхождение, но рукоять меча все же сжимает покрепче. Если случится драка, так пусть она будет честной. И что с того, что не пристало кронпринцу Семи Королевств махать мечом перед простыми крестьянами, если речь, конечно же, не идет о войне и турнирах.

Харчевня встречает замерзших путников ярким теплым светом, запахом соломы, похлебки и жареного мяса с луком и медом. Небольшая и старенькая, хоть и вполне приличная, она едва ли не полностью забита народом и с трудом удается найти столик в тени, где вместо стульев стоят пустые бочонки. Рейгар присаживается на одну из них и стягивает перчатки с рук, пока к ним с радушной улыбкой подбегает полнотелая кухарка в испачканном фартуке. Женщина склоняется к принцу и начинает ворковать над посетителями, смешно вытирая руки.
- Принеси нам с другом эль, милая, - Таргариен говорит дружелюбно и негромко, так легкомысленно, как только возможно, а кухарка ловит пару звонких монеток и понятливо кивает. - И угости менестреля.
Рейгар облокачивается на мощную балку, в три четверти отворачиваясь от золотых плащей, что расположились рядом. Плевать что он не видит лиц, у принца хорошая память, один из голосов он узнает почти сразу и хмыкает удовлетворенно.
- Так почему же ты пошел за мной, Джон? Ожидаешь чужого одобрения? - Таргариен не говорит "королевского", но слово виснет в воздухе меж ними и оседает на истертой деревянной столешнице. Только вот Коннингтон отвечает не сразу, к ним подбегает молодая девчонка, заместо кухарки, хлопает огромными глазищами и ставит эль да закуску перед гостями. Лицо у нее глуповатое и наивное, совсем детское, а вот тело уже сформированное, женское и привлекательное. Она кажется мягкой и теплой, манит за собой взгляды пары стражников и один из них хищно скалится в улыбке, облизывается предвкушающе. От такой реакции Рейгар едва удерживает тихую улыбку на губах, только руку в кулак сжимает слишком сильно.
Что с ней делать - молодой и глупой? Стражники заведут ее за переулок, зажмут в свинарнике и пискнуть не дадут. Принц читает это в похотливых взглядах, в чужих нервных движениях рук, будто готовых в любой момент атаковать желанную добычу.
И Рейгар знал к чему готовиться, когда шел сюда, да вот только готов все равно не был. Как остановить их и себя не выдать? Не учинить же драку посреди улицы? Не хватало еще крови Золотых плащей от его рук на улицах Гавани.. Молодой дракон все-таки хмурится, провожает взглядом девочку и глоток эля делает, да только вкуса не ощущает.
Быть может и впрямь хорошо, что с ним спутник есть? И боги оградили его от глупостей хотя бы на время. Да и чем поможет чужое заступничество? Одну спасет, так другая будет, ничуть прежней не хуже. И закрыть бы глаза на это стоило, да забыть о простолюдинке не получится.
Принц хмурится, руки на груди скрещивает и прячет лицо в тенях.
Эхом бродит за его спиной разговор чужой и липнет к коже куда как неприятнее обращения наглого Грифа.

[icon]http://sd.uploads.ru/25Orj.gif[/icon][nick]Rhaegar Targaryen [/nick][sign] Пробито сердце. Теперь в нем песня ветра.[/sign]

+2

5

[pafld4]<div class="proflz">
Может я, <b>Джон Коннингтон</b></a>, только внутри<b> гордая птица</b>, но за свои немалые лета успел сыграть на арфе сотни песен о любви. Ещё бы, ведь я <b>последний романтик</b>. Но несмотря на это мой меч не раз будет обагрен кровью врагов <b>серебряного принца</b></a>.
</div>[/pafld4][nick]Jon Konnington[/nick][status]я пел о богах и пел о героях[/status][fandom]A Song of Ice and Fire[/fandom][icon]http://s4.uploads.ru/CnjU2.gif[/icon]

Отец говорил: хорошо выдрессированная птица всегда будет возвращаться, но Джону такие пернатые не были интересны. Он мечтал быть грифом, следить за своей добычей, выматывать ее, по капле слизывать соленую кровь с камней и дорог. Он хотел быть с ней рядом, следовать неотступно от первого ранения и до самого смертного вздоха, когда не останется сил ползти, когда не останется сил даже сделать вдох. Краткий промежуток жизни от удара тяжелым клювом до агонии. Что может быть прекраснее?

Чует ли он сочащуюся пенку крови, что струится под тонкой кожей? Ощущает ли стремительно сгущающиеся тучи? Власть так хрупка, даже если какой-то род сможет усидеть на месте в течение несколько столетий. Переменится ветер, и даже Железный Трон зашатается, покачнется - не усидеть. А у принца Таргариена кожа мягкая - запястье можно сжать до рассыпчато-синего озера синяка. Он не пробовал, но знает этот тип слишком хорошо. Альбиносам сложнее выживать - у них нет защитной маскировки, их организм не приспособлен к выживанию в быстро меняющихся условиях окружающей среды. Даже на снегу принц заметнее ярких цветов, посмей они распуститься сейчас, в середине зимы.

Но Джон не говорит об этом вслух, оставляя свои наблюдения при себе. Придет время, и он сможет постоять в стороне, когда над младшим Таргариеном занесут меч Семеро, или вступить с богами в битву, прикрыв его своей спиной. Коннингтон не хочет выбирать. Пока он просто идет за принцем, снося его неумелые насмешки.

- Кого может остановить принц, не способный защитить собственную мать от собственного отца? - не говор, клёкот из горла. Глаза колючие, злые, нелюдимые, и-зу-ча-ю-щи-е. - Земля полнится слухами, милорд. При дворе вам может и будут вылизывать задницу, но кто воспримет всерьез мальчишку, не способного на мужской поступок? Ваше ли одобрение пытаться мне заслужить?

И все же он идет за ним. След в след, поправляет капюшон. Пряди непослушных волос, спасибо матери, выбиваются на улицу, их треплет, ими играет ветер. Рыжее на белом, медь на снегу. Красивое, но слишком приметное сочетание. Он предпочитает замшелые камни и густой лес - вот где даже его волосы выглядят как идеальная маскировка. Но в городе лучше быть безликим, серым, согбенным старцем, чем юношей, что носит оружие на поясе. Джон чувствует запах крови, но эта кровь принадлежит не принцу. Куда бы ни пошел сегодня Рейгар, он принесет за собой беду в обличье смешной большекрылой птицы, что до поры до времени спокойно посидит на жерди, безучастная к происходящему вокруг.

- Эль и баранью ногу.
Джон пробует деревянный бочонок мыском сапога, затем второй. третий. Наконец-то (по звуку) определив что-то для себя, придвигает его к столу и садится напротив принца. Спиной к стене, лицом к залу. Рейгару нет нужды крутить головой. Джон напитывается запахом и звуками, поглощает их с маниакальностью изголодавшегося пса. В Королевской гавани можно остаться без руки, затеяв драку в неположенное время и в неположенном месте. Что-то скажет король Эйрис Таргариен, если ему приволокут сына, заломав тому руки за спину? Едва ли погладит по голове и пожурит за дурное поведение, а потом отпустит. О чем вообще думает этот светловолосый мальчишка?

Папаша Армонд бывало таскал Джона за волосы, швырял его по полу в большом зале, бил ногами, когда бывал пьян, вытравливал из него почтение к старшим. Бьют по лицу - не подставляй щеку. Таков был негласный закон, царивший в его доме. Эта изматывающая война между силой и юностью переросла не в ненависть, а в глубокую дружбу. По сей день и до самой смерти Джон будет благодарен отцу за жестокую, унизительную науку, которую тот ему преподал. Закрывая глаза перед сном, он слышит его звучный окрик: "Поднимайся, сучье отродье, иначе я размозжу тебе череп своим сапогом". И Джон всегда поднимается. Интересно, что говорили беловолосому принцу, когда он был ребенком?

- Почему бы мне не пойти с тобой? - откидывается назад, находит точку опоры, позвоночником чувствует свою мнимую защищенность. Тесное пространство, плохое освещение, много соломы на полу - полыхнет - успей выскочить. Ему здесь не нравится, неба не видно, не слышно завывания снега и ветра, не летят белые хлопья, только душный людской гомон, да запахи готовящегося мяса то и дело перебивает стойкий аромат людских нечистот. - Ты не остановил меня, хотя мог бы. Не велел мне закрыть свой поганый рот и не приставил меч мне к горлу. Скажи мне, с чего бы мне не идти за тобой или мечтать о твоем или чьем-то еще одобрении?

Джон делает паузу, когда девчонка возвращается и ставит две кружки на стол, а затем перед ним появляется баранья нога. Джон берется за кость рукой и приподнимает ее, словно оглядывая на свет, тянет носом запах, пытаясь различить нотки гнили через густое месиво ароматов. Тут тебе и пиво, и травы и даже капелька сладости. От приправ или от гладкотелого принца, что одним своим видом способен осветить эту таверну ярче тысячи солнц?

Замыслы Семерых неисповедимы. На одних они насылают безумие в старости, другим в юности подкидывают бредовые идеи. Грешников под конец жизни приводят к святости, своих агнцев толкают на пусть разврата. Дитя похоти и вина, зачатое почти наверняка в насилии по замыслу богов привлекло к себе внимание принца из Красного замка, принца, что сидит напротив и тревожно прислушивается к разговорам вокруг. Но Джон почему-то чувствует: сегодня, если Рейгар скажет ему причищать блудниц, Коннингтон сменит доспехи на грубую рясу и встанет под флаги служителей богов. Остается только надеяться, что в голове у Рейгара забавы повеселее. С куда большим удовольствием он сейчас скрестит с кем-нибудь свой меч или покажет неотесанной деревенщине, как бьются на пирушках в Гнезде.

Зубами впивается в мясо, но глаз не сводит с лица Таргариена, запоминает каждое движение зрачков, каждый взмах ресниц. Смотрит изнанкой век.
Сок течет по губам, и Джон шустро слизывает его, собирая языком, чтобы не испачкаться. Голод одолевает его все чаще. Виной ли тому изнурительные тренировки или быстрый рост - кто знает? Для своего рыцаря он не принц. а конюх и оружейник. Отчистить и наточить оружие, вывести коня, накормить, покрыть попоной, залечить каждую царапинку на лощеном теле животного, быть партнером в спарринге, пропускать удары, когда ситуация того требует и держаться до последнего в других случаях. Для Джона эти дни - череда падений и гневных окриков отца в памяти "вставай, сучье отродье, вставай".

Джону изрядно потрепали перья. Но сейчас он ловит глоток свободы.

Джон думает о том, что, родись Рейгар девушкой, за руку наследницы дома Таргариенов шли бы кровопролитные войны. Белокожая, белокурая, с глазами что два сияющих самоцвета. Но Семеро решили посмеяться над теми, в чьих жилах течет кровь драконов, если, конечно, верить легендам, если, конечно, прислушиваться к ним так, как прислушиваются сами Таргариены.

- Многих ли отцов позволенья ты испрашивал прежде, чем взять их дочерей? - спрашивает Коннингтон. В его голосе нет насмешки, а глаза лишь пристальнее следят за принцем. - Или в Красном замке все трахаются только получив на это разрешение у Верховного септона?

Маленькие мальчики выпархивают из родительского гнезда и разбиваются о скалы, потому что их не учат летать. Сколько мелких принцев рассыпано по всему Вестеросу, но один из них, хоть и извергает пламя из своего нутра, да сверкает прекрасными глазами, едва ли умеет летать так же хорошо, как и прочие. Джон помнит его, юного мальчишку, своего ровесника на пиру в Гнезде, когда Рейгар смотрел прямо на него, молчаливого и угрюмого, нежно касающегося струн, рвущих душу на тонкие лоскутки. На арфе играла мама, да хранят ее Семеро, отец бил ногами и швырял по полу. Что могло вырасти из такого ребенка? Гордая, дерзкая птица, что выше других поднимается вверх, дабы рассмотреть свою добычу, что склюет ее разлагающееся мясо просто так. В назидание. Что не оставит шанса уйти и спастись, будет идти по следу. Шаг в шаг.

У Рейгара белое нежное мясо, под тонкой пеленой кожи струится голубая кровь, стылая, холодная, немая. Или он только делает вид. Может, просто не нашлось простолюдинки или девочки из уважаемой семьи, что согреет эту худую грудь прикосновениями своих пальцев. Рейгар - произведение искусства, выточенный, высеченный меткими ударами каменщиками. Но, может, когда найдутся ладони, что сыграют на нем, как сам Рейгар, говорят, играет на арфе, камень оживет? У Джона тысячи тысяч вопросов и ни единого ответа. Он знает, что сам сделан грубо и примитивно. Может поэтому его так тянет к осколкам красоты, его редким проявлениям, что разбросаны по всему миру.

- У тебя есть план? - Джон склоняется вперед. - Можешь, например, оприходовать девочку первым. Нежно и ласково, чтобы потом ей не было так мучительно и больно.

+2

6

http://sa.uploads.ru/Nd2lM.gif http://s7.uploads.ru/RVEeC.gifкороль может требовать повиновение, отец — послушание, но запомни, кто бы ни был государем, владыкой,
ты один в ответе за свою душу...

Люди говорят, что Таргариены не несут ответа ни перед богами, не перед людьми.
Им позволено Всё. Или куда больше, чем всем остальным.
Они могут взять в жены сестру или племянницу, отобрать земли лорда и передать их своему фавориту, вмешаться в чужую войну или начать собственную. Таргариены проливали кровь друг друга, они даже смогли погубить тех, чьими наездниками являлись. В своей неистовой и яростной пляске Таргариены могут погубить все и ни перед чем не остановятся, пока смерть не настигнет их в этом странном изломанном полете.
И люди смотрят на то, как высоко в небесах драконы творят свои танцы, да приговаривают тихим шепотом: им позволено все.
Но... разве это так?

Рейгар помнил, как запирался среди пыльных книг, погруженный в чтение, чтобы найти сотни примеров того, чем оборачивались драконьи поступки. Рейгар знал на собственной коже чужие взгляды и слова, толпу, что не любила драконьи ошибки и запоминала каждую из них. Он помнил первые наставления Короля и Королевы. Он должен был знать как и с кем говорить, какие решения не принимать, каких поступков избегать, чего опасаться и как надобно вести себя на людях. И пускай молодому Джону Коннингтону простительно говорить с набитым ртом, смеяться и каркать на тех, кто не мил просто потому, что его слово сейчас - что листок на ветру, слишком уж малое имеет значение, то разве тоже мог позволить себе Принц Драконьего Камня, наследник Железного Престола? Его речь с малых лет была правильной, он без ошибок помнил все Дома Семи Королевств, включая исчезнувшие, знал их девизы и знаки отличия, а спустя время придворные заговорили о том, что за чтобы не брался молодой Дракон, у него это все получалось.
Наверное то была не великая заслуга, в конце концов он и впрямь был умен и любознателен от природы, умел усердно и кропотливо учиться, запоминал все куда быстрее прочих, но... С каждым прожитым годом Рейгар чувствовал как его окутывают цепи с ног до головы. Они сковывают грудную клетку и не дают вздохнуть, они лишают даже той малой свободы коей обладал. И не вырваться, не сбежать, принять свою участь и считать ее величайшим благом.
Но благо ли это?
Слова Джона в голове засели раскаленными иглами, он кривой усмешкой их встречал, бледными до синевы скулами, онемевшими пальцами, которые из сил последних не сжимал в кулаки.

Он знал что говорят люди.
Люди всегда будут говорить. У них нет тем интереснее, чем Таргариены на Железном Престоле. И это тоже когда-то сказал ему отец. И, конечно же, они имеют право строить свои предположения, осуждать и судить о поступках, в которых ничего не понимают.

Но чтобы они сделали сами? Хоть кто-нибудь из них думал хоть бы и на шаг вперед?

Рейгар хмурится, едва прикасается к элю и медленно обводит взглядом невыразительным старую таверну.
Сказать Королю, чтобы не трогал свою собственную супругу? Пригрозить Королю, быть может? Или сталь меча наставить против собственного отца? Как видит каждый из них его решение? Неужели они думают, что Рейгар проходит прикрыв глаза и заставляя себя поверить что ничего не слышит, не видит да не знает? Только Железный Престол учит, что не всегда стоит доставать мечи при малой ссоре, что не стоит выносить сор из родных стен и уж точно не стоит обсуждать это с теми, в ком нет крови драконьей.
Рейгар разум чужой, рассыпающийся, держал своими словами и нравом спокойным, гнев отца тушил своим холодом и вечерами, когда закрывались двери, он подолгу говорил с Эйрисом, отвлекал от тем его рассудок гложущих, усыплял вином и охраной, чтобы ничто и никто сон Короля не беспокоило, чтобы не возникало в нем желаний супругу навестить лишний раз. Принц делал что мог, но много ли? Для него отец был в первую очередь Королем, и подходя к нему, он кланялся как и все прочие, лишь при близком кругу позволяя обращение не столь официальное.

Но слова чужие костью в горле вставали.
И принц смотрит на рыжего Коннингтона и думает о том, что двух менее сходных людей найти трудно. Пускай у обоих история Домов длинная, богатство и власть за спиной, да только не сделало это их сходными. И Таргариен пытается представить как рос юный Гриф в родных стенах, как его воспитывал отец и какой была его мать, чему первым делом считали нужным обучить своего наследника?
С горькой улыбкой кронпринц думает о том, что весь мир не следит за поступками Грифа, что посмей он сбежать, за ним не отправят армию, а ошибки наследника Грифоньего Гнезда будут лишь его ошибками, а не темой для сплетен на ближайшие месяцы у всей Королевской Гавани.

Только принц умеет себя сдерживать, все свои мысли и слова в ответ колкие, он прячет за тенью улыбки, за взглядом слишком пронзительным, едва ли человеческим. Ставит локоть на стол и упирается кулаком в подбородок. Взгляд не отводит и не скрывает, чужой встречает прямым, по-звериному не мигающим и долгим. Если бы его так просто было вывести из себя, то о нем бы уж знала молва как о будущем наследнике дел Эйриона Таргариена, чья жестокость и несдержанность превращали красивого дракона в уродливое бессердечное чудовище. Что скрывать? Порой Рейгар думал о том, что смог бы стать и таким, если бы боги дали ему хоть каплю меньше рассудка.
- Ты знаешь что это я приказал как можно реже ставить нас в пару на тренировочном поле? - Рейгар улыбается холодно, едва заметно, излом горький губ в полумраке чадящих факелов делает лицо слишком резким, куда старше, чем есть на самом деле. И он давно знает, что чем тише говорить, тем внимательнее к словам твоим будут прислушиваться. - Ты поддаешься. - Он плечами передергивает и на мгновение в глазах загорается веселая насмешка, чтобы тут же померкнуть под ресницами светлыми, скрыться в тенях индиговых. - Остальные давно перестали, а ты - нет, будто бы я из соломы и пуха. Знаешь что сказал бы отец, если бы я проиграл? "Сам виноват".- Таргариен не злится на правду, хоть и режет глаза она сталью валирийской, шипит на коже раскаленным металлом и дымом удушливым бьется в груди. - Ему нет дела до моих синяков и сломанных костей, все это знают, но если я их получу, то разве в том будет чужая вина?
Он всегда принимал ответственность и от нее не бежал.
Мастер над оружием один на один направлял сталь на юного принца, да бил не жалея, вновь и вновь заставляя гордого мальчишку падать на колени. Рейгар делал всё наравне с остальными и что с того? Лишь один юный Гриф, с первого появления здесь, относился к принцу как к кукле, чье место сидеть на красивом троне и улыбаться бездумно. Поначалу Таргариен злился, свой гнев в удары жестокие направлял, чужую настоящую реакцию вызвать пытался, а потом перестал. Больше собственной неволи, пожалуй, он ненавидел чужую и если уж нет своего ума у юного Грифа, то и чужой ему не пригодится.
Он бы рассмеялся сейчас, да внимание привлекать не желает. Только чуть голову склоняет, отвлекаясь от Коннингтона, слушает золотых плащей, о своей настоящей цели не забывает за беседой праздной.

Только Коннингтон из себя выводит. Голос его эхом в ушах отдается, а юный дракон белеет будто из чардрева высечен профиль его, будто кости мертвые обнажились, иссушив да разорвав кожу молочную.
Он все-таки сжимает кулаки. На мгновение, не долее, да так что на ладонях следы кровавые остаются. Лишь тень улыбки все еще на губах бродит, лицо живое в холодную статую превращая. В глазах индиговых пламя черное и дым ядовитый, такой, как над истлевшей Валирией уже веками кружит и никак не иссякнет.
- Твои слова - оскорбление. Но отвечать за них ты будешь не перед моим отцом, а передо мной. И заклеймишь себя трусом, если побоишься сражаться как полагается.
Он бы сказал это грозно и громко, да только истины прописные вбиты в него с самых лет малых. Только шипение виверн с его губ срывается, он на Джона смотрит будто диалог с ним мысленный ведет.
Ну давай же, наследник, скажи, как давно тебе хотелось бы отпустить кулак на волю и сломать чужой профиль точеный? Стереть и разорвать маску спокойствия на лице принцевом, разбить нос, чтобы хлынула кровь, не драконья, а человеческая, чтобы высокомерный Таргариен, мнивший себя выше прочих, в пыль повалился, как любой простолюдин, да понял наконец, что ничем от остальных не отличается. И кости ломкие, как у прочих, никакие боги возлюбленные не защитят божественным сиянием своим путь коронованных валирийцев.
Рейгар прямо сейчас готов выйти прочь, меч свой на снег бросить и плащ чужой да безликий. На кулаках, как полагается, силой против силы отомстить за оскорбление колкое, но...
Он взглядом обводит комнаты, замечает все те же плащи золотые под боком, пересчитывает их на инстинктах обнаженных и весь гнев смывается мигом. Он языком щелкает, еще раз взглядом зал оббегает и не находит дочку хозяйскую.
Где девочка?
Забывается Коннингтон и огонь его глаз да волос, забывается спор отвратительный и слова колкие. Он о Грифе забывает в мгновение, с места встает быстро и легко, лишь перчатки не глядя подхватывает и голову наклоняет, чтобы лицо его не разглядели столичные жители хоть бы и мельком.
К задней двери проходит, что во внутренний двор ведет, толкает ее и в морозную ночь возвращается.

Стужа и тьма кругом. Свет и шум таверны, с ее уютом простым да незатейливым, становится странно далеким. Только ветер воет где-то и снег падает пушистыми хлопьями. Благословенный снег. Рейгар по следам идет, оставленным ногами тяжелыми, пока не слышит в подворотне соседней писк сдавленный.
И что же делать теперь? Меч не вытащить, он кровью улицы не зальет, не натравит народ против себя самого. И лицо не откроет, воспользовавшись статусом высоким и положением проклятым. Таргариен капюшон свой застегивает так, чтобы тот не слетел с головы случайно и быстрым шагом идет на источник шума.
Трое. Видимо один из тех, кто был в таверне и двое других, присоединившихся. Небось дожидался своих спутников в тепле и уюте, да за девочкой приглядывал, чтобы не убежала далеко.
Тагариен за мгновение видит и одежду ее разорванную, и глаза широко распахнутые в ужасе, да как ладонью грубой рот зажат, чтобы не сбежалась вся округа на крик девичий.
Отвратительно. Мерзко. Чудовищно.
Сам не замечает дракон молодой как лицо гримасой безумной искажается.
Нет. Не оружие в ход пойдет, не сталь крепкая и не слово королевское. Простые кулаки, пинки, чтобы головы их в испражнения и отходы окунулись по плечи. Таргариен уже знает как поступит и ярость ему сил предает. И пускай Королю и деснице его о случившемся не расскажет, но это еще не значит, что повлиять более никак нельзя, верно?

Он ничего не говорит, к чужому разуму не призывает, да и нет его у зверей. Только подходит так быстро, будто и впрямь над землей парит. Его кулак в ухо ближайшего из мучителей впечатывается так, будто хочет голову сплющить. Сплющить не получается, хоть на своем кулаке принц тепло ощущает липкое, да думать о том совсем времени нет. Кровь, гнев и пламя вместе сплетается. Он успевает нанести еще несколько ударов, руками и ногой, отшвырнуть нападавшего, вбить его в снег белоснежный, перед тем как кто-то за плечи хватает, руки заламывает за спину. Принц рычит. Все слова он забыл давно уже, да и умел ли когда - сам не ведает. Удар под дых встречает оскалом собственным, только кровь из губы течь начинает, пачкает снег белоснежный. Зубы кожу изодрали, он сам виноват, сам виноват будет, если проиграет.
Только руки свободными становятся, этого хватает, чтобы ногой ударить по тому, кто на него самого руку посмел поднять. На того, кто помог ему, Рейгар и не смотрит даже, и так знает, что это Коннингтон. Кто же еще? Его присутствие, он горячей волной ощущает, будто гнев чужой с собственным смешивается. И движения - вовсе не разума порождение, а инстинктов звериных, подсознания замутненного дурманом кровавым. Таргариен голову чужую впечатывает в стену каменную и видит как стражник теряет сознание, да надолго не останавливается, оборачивается к продолжающемуся бою и помогает добить третьего. Впрочем, быть может и без него бы справились.
Бой короткий. Они всегда коротки. Врут менестрели сладкоголосые, что поединок - всегда как танец и столь же прекрасен да долог. В простой настоящей драке все решается быстро, особенно когда противник не рассчитывает на угрозу серьезную. У принца даже дыхание не сбивается. Он смотрит мгновение на тела упавшие без сознания и довольствуется тем, что никто из них не погиб этой ночью. Смерть не нужна. Наказание нужно.
И потому, быть может, Таргариен обходит Коннингтона, к сжатой в комочек девчонке подходит и перед ней на колени садится, в снег с грязью и кровью смешанный. Она дрожит и плачет, ножки тонкие совсем держать перестали, только с тихим вскриком еще сильнее к стене прижимается.
- Тише, милая, всё уже. Всё закончилось.
У него голос тихий и ласковый, успокаивающий, будто серебряными колокольчиками льется, посреди зимы о весне шепчет радостно. И девчонка зареваная головой трясет, в руки подставленные падает и лепечет что-то неразборчиво, объяснить пытается что кормить свиней пошла, да только схватили ее раньше. Кронпринц по растрепанным волосам гладит, тихо повторяет что кошмар уже кончился и что накажут обидчиков страшно. Она едва ли слова его слушает, всхлипывает отчаянно, да только на морозе стынет ледяной коркой одежда промокшая. Рейгар ей встать помогает, краем слуха улавливает как зовёт девочку кухарка и толкает ее в сторону легонько, чтобы в тепло скорее бежала, под защиту домашнюю.
- Их плащи, они все с нашивками. Помоги снять. Быстрее. - Таргариен и сам вновь на колени падает, ткань золотую сдергивает с чужих плеч, быстро комкает и кое-как в мешок прихваченный заталкивает. Им отсюда быстрее уходить надо, и аккурат с последним плащом слышит за спиной как кто-то ругаться начинает, вываливаются люди на улицу, принц выдыхает громко и головой качает, - а теперь... бежим.
Тут уж не до драк и не до благородства. Ноги уносить надо, при чем как можно скорее.

[icon]http://sd.uploads.ru/25Orj.gif[/icon][nick]Rhaegar Targaryen [/nick][sign] Пробито сердце. Теперь в нем песня ветра.[/sign]

+1

7

[pafld4]<div class="proflz">
Может я, <b>Джон Коннингтон</b></a>, только внутри<b> гордая птица</b>, но за свои немалые лета успел сыграть на арфе сотни песен о любви. Ещё бы, ведь я <b>последний романтик</b>. Но несмотря на это мой меч не раз будет обагрен кровью врагов <b>серебряного принца</b></a>.
</div>[/pafld4][nick]Jon Konnington[/nick][status]я пел о богах и пел о героях[/status][fandom]A Song of Ice and Fire[/fandom][icon]http://s4.uploads.ru/CnjU2.gif[/icon]

Джон видит, как Рейгар сжимает пальцы, как напрягаются его костяшки. Юный дракон еще не отрастил себе крепкую чешуйчатую броню - пробить его тонкую кожу можно можно тончайшей иглой, но Коннингтонам куда больше нравится запускать под скорлупку один коготь, а потом самозабвенно расковыривать крохотную дырочку до размеров разверстой раны.

Глаза принца смотрят холодно, а в глазах льдинки тают, в глубине, на самом дне (в городке, занесенном снегом по ручку двери…), но Джон видит только безбрежную синеву. Такую синеву могут видеть лишь птицы, парящие над водной гладью, взмывающие выше лишь для того, чтобы затем сорваться вниз и скользить над водой. Но он слишком хорошо держится на острие, балансирует на грани, чтобы упасть.

- Вы настолько не верите в свои силы, милорд? Неужели нельзя допустить и в мыслях, что я владею мечом хуже вас и просто не способен вырвать победу в честном поединке? - губы озаряет довольная улыбка. Джон обнажает зубы и рвет кусок мяса с кости. Его руки, шершавые, мозолистые от многочасовых упражнений с щеткой в конюшне, от холодной воды и от грубой рукояти ученического меча, совсем не такие, как руки драконьего принца. Руки, по которым он получал не раз и еще не раз получит снова.

Джону почти физически хочется услышать, как хрустнет тонкое запястье в его пальцах. Принц хочет боли? Принц хочет грубости? Принц хочет звериной жестокости? Принц может получить все, что пожелает, но должен ли Джон идти у него на поводу, вестись на сладкую усмешку на губах. Он смотрит на тонкий рот Таргариена и крепче вгрызается в мясо, должно быть, чуть менее податливое, чем человеческое и уж точно куда менее сладкое, чем эти холеные губки.

- Не знаю, из чего ты сделан, - Джон смотрит на него тяжелым, немигающим взглядом. - Но, готов поспорить, этот материал мягче того, из которого здешние владельцы таверн строгают своих дочурок. А ты, значит, любишь погрубее?

Джон думает, что получить по лицу от Таргариена - сомнительная честь, но однажды он именно этого и добьется.

Рейгар срывается с места, и Джон бросается за ним. Большая глупая птица задерживается лишь на минуту, чтобы допить эль до дна. Кто знает, когда еще ему представится случай опустошить кубок до дна, не получив подзатыльник. Будь ты хоть трижды принцем и роди тебя мертвая голова дракона, но рыцарь не станет носиться с тобой, как с кисейной барышней и не даст спуску ни в чем и нигде.

Выпрыгивает в ночь, немного отстает, чтобы не выделяться на фоне темной стены таверны. Рейгар на снегу как белая ворона перед ураганом - сметет и не разберешь, где перья, а где мягкий ворох снежинок, ласково оседающих на землю. Он может просто постоять в стороне и полюбоваться тем, как принц отхватит свою долю тумаков. Мальчик, кичащейся кровью и громким прошлым своего дома не должен забывать, что есть прискорбное настоящее, не внушающее ни благоговения, ни трепета, ни страха. Но об этом он вслух говорить не будет. На то есть свои, веские причины.

Джон видит, как Рейгара хватают за руки, выламывают их назад. Белое на черном, красное не белом. Слышит, почти чувствует удар по чужому лицу, как по собственному, берет разбег и врезается в того, что держит белокурого принца за руки, валит его на снег. Коннингтоны дерутся как медведи в лесной чаще, тяжелыми лапами наносят увесистые удары, своим весом стараются завалить противника. И пускай веса у Джона еще не так много, как будет однажды, когда он, подобно отцу, станет учить собственного сына лазать по коньку крыши, он уже умеет использовать его правильно.

По большому счету ему должно быть все равно, что случится с этим драконьим выродком. Его здесь не должно даже быть. Но кулаки Джона взбивают теплое мясо, как мягкую перину в опочивальне, и от звука чужого булькающего дыхания приятное тепло почему-то разливается в собственной груди. Ему плевать на девчонку. Будь она постарше и посимпатичнее, кто знает, может оказалась бы под ним пару дней спустя. Никому нет дела до простушек из города или деревни, которых безмозглые отцы выпускают в темноту без присмотра. Видать самому не дорога кровь, а может решил продать девичью невинность по сдельной цене. Да вот на беду прилетел дракон и выжег все планы одним взмахом кулака.

Рейгар садится перед девонкой. Не девчонка - новорожденный жеребенок, взмокший в предродовых муках, трясущийся, не способный стоять на ногах, и Рейгар перед ней принц, сияющий в этой ночи в два раза ярче, чем луна. Не смотри, что разбита губа, и кровь испачкала подбородок россыпью рябиновых ягод. Джон думает о том, какой может быть эта кровь на вкус, если только позволить себе приблизиться, обхватить эти царственные щеки пальцами, сжать и притянуть его голову к своему лицу, провести кончиком языка по бледной коже, ощутить, как закипает вязь времени на языке. Станет ли бессмертным тот, кто изопьет крови дракона или будет он навеки проклят Семерыми? На этот вопрос ни у кого нет ответа, кроме немых богов.

Наклоняется над стонущим телом, ловко ощупывает его, ища заколку, удерживающую плащ с нашивкой, рывком расстегивает но собирает вместе с острием заколки. Не хватало еще потерять хоть малую деталь, оставить опознавательный знак. Пока будут приводить в чувство, искать хозяев да рыскать по городу, укрытому ночью плотнее, чем пуховым одеялом снега, они уже будут за толщей замковых стен. Вернее, Рейгар будет. Джону сегодня ночевать на конюшне, в сене, отирать подстывшую кобылу от пота, поить отваром по часам да следить, чтобы исправно ела. И так до самого утра, пока не проснутся конюхи. Не уследит - на задницу неделями садиться не сможет. Со старшими шутки плохи - этот урок он усвоил уже давно.

Джон бросается вслед за Рейгаом, летит за ним по заполненным улицам, низко пригибая голову и придерживая капюшон рукой. Не хватало еще засветить свою рыжину, хотя, в сравнении с белым пеплом волос Рейгара это не будет такой убийственной уликой. Сколько жители Королевской гавани могут похвастаться бледностью и сединой в столь юном возрасте? Если бы Королева не вынашивала в своем чреве мертвых детей да не разрешалась беременем слишком рано, глядишь и можно было бы спихнуть на кого другого. Но то ли царское семя уже не жизнеспособно, то ли сам Эйрис Безумец блюдёт верность своей жене, других таких, похожих на Рейгара нет ни в Красном замке, ни за его пределами.

- Сюда, - пальцы Джона впиваются в рукав принца. Он тянет Рейгара за собой, в сторону, прочь от света трактиров и борделей. Под ногами чавкает грязь, за стенами домов едва слышно пререкаются люди. Кто-то только садится за стол, а кто-то вот-вот начнет плодить нищету, что затем выйдет на широкую улицу или большую дорогу. Ты или дурак, или святой, Рейгар Защитник Девственниц. На скольких крошек тебя хватит или это разовая акция?

Джон усмехается, несмотря на то, что дышит звучно, глубоко втягивая в себя воздух. Легкие качают морозный воздух, а по ногам разливается неприятная тяжесть. Такое бывает в начале тренировки: кажется, больше и шагу ступить нельзя, но проходит пять минут, десять, усталость и боль отступают, а ноги просто несут вперед, словно и не было этой тяжести в стопах и коленях. Большой птице не нравится тащиться по земле. Она хочет воспарить, но сейчас у Джона есть принц, принц, которого нельзя бросить. Справится ли он без него? Определенно.

Но сейчас, здесь, в эту минуту, Джону кажется, что он взлетает, воспаряет над землей, отталкивается от нее и поднимается в воздух. Холод противно дербанит тонкую сеть легких, то надувая их парусами, то врезаясь в самую глубину острыми иглами. Щиплет, колет - кажется, не вдохнуть. С рукава плаща цепляется за запястье, сжимает, не в силах отпустить. Вот так они могли бы лететь рядом. Гриф и Дракон. Само воплощение жестокости жизни и полумифическое, почти сказочное существо из прошлого. Так и сейчас они бегут подле друг друга, не глядя, не чувствуя перед собой ног.

Резким рывком Джон заворачивает Рейгара в сторону, толкает его в спину, со всего разбегу падает в теплое, пахнущее молоком и навозом сено. Теплой рукой находит бледный, тонкий изгиб губ, закрывает его, сидится выровнять дыхание - не может. Он пригибается, как зверь, что ждет атаки в любую минуту, в любой миг, глаза щурит, напряженно вглядывается во тьму. Мимо проносятся какие-то люди, что-то кричат - из-за биения сердца в ушах не разобрать слов. Джон не видит Рейгара, только призрачно струятся его волосы по плащу, только запах его пробивается из-под одежды. Запах взмокшего тела, пота, запах возбуждения и азарта. Джон закрывает глаза и думает, что запомнит его таким навсегда. Мальчишкой, сидящим рядом в каком-то хлеву, бегущим по городу, затаившимся зверьком, готовым к броску, к новому бегу - к чему угодно.

Когда он отнимает ладонь, на пальцах матово светится несколько пятен, присмотревшись получше, он понимает, что это кровь Рейгара и, улучив минуту, слизывает ее со своей ладони. Небо не разверзается, Семеро не грозят ему карами. Рейгар поднимается на ноги, и Джон видит его словно в замедленной съемке. Еще минуту назад он стоял на коленях рядом, и вот уже поднимается во весь рост, даже не глядя в его сторону.

Странный, странный мальчик, которому суждено стать королем
его сердца.

+1


Вы здесь » Crossray » Бесстыдники » broken crown


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC