сколько раз примирение ваше представлял себе ты? сколько раз в голове прокручивал сцены эти, что были тобой, придуманы? собьешься со счета после первой же сотни, если начнешь пересчитывать. времени когда ты предоставлен сам себе предостаточно было. и как бы ты не старался от себя эти мысли гнать, убеждая себя что больше никогда-никогда даже не заговоришь с лорканом, никогда не помиришься с этим «предателем». они возвращались и наполняли твой разум без остатка. ==>

поиск игры новости банк награды услуги шаблон игры
гостевая правила f.a.q роли нужные хочу видеть
TonyNatashaMoriartySebastianWandaMagnusAliceErik

Пс, амиго, есть товар, отойдем, поболтаем? Новомодная штучка - crossray называется. Вызывает сильную зависимость, но имеет свои плюсы: вдохновение и соигроки на любой фандом.

Crossray

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossray » Бесстыдники » ведь мы едины


ведь мы едины

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://sf.uploads.ru/kGOuD.gif  http://s3.uploads.ru/oLBwz.gif
http://se.uploads.ru/Rmq83.gif  http://s9.uploads.ru/Y7NDf.gif

Я же своей рукою       
Сердце твое прикрою -   
Можешь лететь и не бояться больше ничего.//

//   Сердце твое двулико,
   Сверху оно набито
Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно.


CLARISSA MORGENSTERN & JONATHAN MORGENSTERN
• • • • • •
Горькими слезами оседает на землю дождь. Все мы рано ли поздно теряем кого-то. Тают в воздухе светлые искры душ уходящих, замирает в тяжелой тоске сердце усталое. Все мы рано или поздно теряем тех, кого любили больше всего.
Все мы однажды находим новую надежду.
Но что ты скажешь, Джонатан...
что ты скажешь о своей сестре?
Материнская шкатулка у тебя на полке хранится, на ней инициалы железом выкованы, а внутри башмачок и прядка волос золотисто-рыжих...
Говорят она была проклятой от рождения, говорят в ней дурная кровь.
Ты - сын Джослин, а она - Валентина дочь. И искать ее путь, чьим-то пеплом посыпанный, вовсе не нужно тебе.
Лучше заботься о близких. Пока их не отняли.

http://sa.uploads.ru/GYbyj.gif
ты говоришь что нет любви     
есть только пряник и плеть
     

http://s8.uploads.ru/omzlR.gif
      я говорю что цветы цветут
      потому что не верят в смерть

Отредактировано Sebastian Morgenstern (2018-11-05 14:45:52)

0

2

http://sg.uploads.ru/2aStr.gifЯ и понятия не имел, что любить – означает терять…

Мир утопает в белом.
Ослепительно-сияющий, чистый, неумолимый. Столь яркий, что режет глаза.

Мир утопает в белом и кажется, будто бы он должен нести за собой покой...
Только покоя нет.
Среди белых одежд, лиц печальных с глазами опущенными, только холод и лед. И Они могут притворяться, говорить что делят чужую скорбь, что понимают это горе, ведь каждый кого-то терял. Но только легче не становится. Всё покрывается белым и каждый художник знает, что белый, как и черный, цвета не тоски и ни грусти. Белый и черный - лишь нейтраль, а свет - это просто поток фотонов, тьма - их отсутствие. И боль не похожа на белый /траурный цвет сумеречных охотников/. Боли скорее подходит красный, самый яркий, цвета крови, такой, что резал бы ножом по самому сердцу и заполнял бы всё кругом.

Но в тусклом готическом соборе все залито серым.
И лишь алые лепестки на белоснежном покрывале лежат, будто жалкие осколки чужого сочувствия.

А Они все хотят коснуться чужой скорби, будто боль чья-то передается по одному желанию, ее услышать можно как музыку, увидеть - как лицо собеседника. И все это - ложь. Верить Им не получается. Но на выдохе имя родное слетает с белых губ, взгляд невольно опускается к покрывалу погребальному.

Джослин Фэйрчайлд.

м а м а

И слетает от тел онемевших, от рук Братьев Безмолвных, тонкими нитями мерцающий, ослепительно-яркий свет...
За его полетом танцующим взглядом следишь, глаза к черной звездной ночи поднимаешь и видишь как ускользает последний не сделанный вздох, как теряется последнее теплое прикосновение родных рук и тает... просто тает... растворяется в черном.
Говорят от этого легче должно становиться. Говорят свет несет облегчение. Говорят, что боль однажды уходит...

Только Джонатан этого не ощущает. Смотрит голову подняв куда-то на звезды, куда-то где тает отголосок души ушедшей, вспоминает слова несказанные, глупые ссоры, обидные слова. Правы все книжки старые, слова дешевых актеров и актрис в постановках театральных. Когда уходят наши близкие, мы жалеем о том, что любили их слишком мало, что не говорили о чувствах вслух и как можно чаще. Не доносили им как важно то, что они для нас сделали, как мы благодарны за ту жизнь, что они нам подарили...
И Джонатан едва ли чужую теплую ладонь в своей ощущает, в глазах спокойных, цвета зелени свежей, весенней, только отражение ослепительно яркого света. Он исчезает вместе с последними искрами, что тают среди звезд...
И он не знает когда закончится эта боль, когда скорбь сменится лишь светлой тоской, когда захочется улыбнуться искренне и сказать, что все и правда в порядке. Быть может просто стоило бы обнять кого-то близкого, сжать в объятиях так сильно, что станет трудно дышать, отпустить собственные эмоции, горечь на губах ощутить. Да только Джонатан не может. Не получается. Перед глазами образ Джослин встает - сильной, храброй, строгой. Она воспитывала сына в любви, но в слабости - никогда. Она подарила ему первое стило, она с улыбкой следила за его успехами на тренировках. Гордилась им каждую минуту, каждый час и он знал, втайне она считала все тонкие серебристые шрамы на его руках, что остаются когда исчезали старые руны.
Быть может Джослин просто не научила его, что показывать слабость иногда бывает нужно даже самым сильным сумеречным охотникам. Быть может просто Джонатан предпочитал скрывать шрамы в душе шрамами на теле, не смотреть на них и идти вперед.
только сейчас не получалось
И мир таял в ослепительно белом, равнодушно-неумолимом. Слишком холодном, чтобы казаться родным...

И Иззи сказала, что однажды станет легче.
Только легче не становилось.
Просто Джонатан переехал в Институт. Потому что больше не мог жить в их светлой квартире, где рисунки, детские книжки, фотографии на стенах напоминали о матери. Магнус предлагал просто напиться, Люк - перебраться к нему. Джонатан в ответ мягко улыбался и говорил что хочет быть вместе со своими друзьями, чаще проводить время с Саммер, стоит наконец найти Валентина, а для этого удобнее оставаться в Институте. Но правда была в том, что Джонатан просто забывался на тренировках, все ночи подряд проводил на миссиях и в патрулях, днем снова тренировался и спал урывками, когда усталость брала вверх. Он делал все, чтобы не оставаться наедине с собственными мыслями, рисовал руну на ладони и смотрел как яркой вспышкой всё заполняет ослепительный свет. Джонатан, конечно, верил Иззи, что однажды станет легче, но все-таки верил больше себе. И он понимал, что легче становится только когда не думаешь о себе, не допускаешь посторонних мыслей, концентрируешься на том, что происходит сейчас, прямо в это мгновение.

В чем-то ему даже везло.
У Джонатана и впрямь было слишком мало времени чтобы задумываться о погибшей матери. Ведь они искали Валентина Моргенштерна. Боролись с хаосом в Нижнем мире, всеми силами пытались удержать этот мир, что будто под ногами разрушался. Всю свою злость сын Джослин вкладывал в борьбу и, наверное, это и впрямь получалось у него лучше всего.
Им удалось остановить Валентина, вырвать из его рук Меч Душ.
Только злость все равно захлестывала с головой.
Джонатан помнил как держал в руке клинок, готовясь убить отца, будто бы он один был виновен во всех бедах этого мира, помнил и он как отчаянный крик Иззи остановил его от решающего замаха.
В тот момент Моргенштерн чувствовал будто бы застыл на краю пропасти и чьи-то руки удержали его, не дали сделать последний шаг и наконец освободиться. Наверное Иззи была права... Наверное смерть отца не принесла бы Джонатану радости, но в тот момент это было единственным, чего он желал...

Стало ли легче потом?

а разве так бывает?

В Институте он сидел на широком подоконнике, держал на коленях старую шкатулку с инициалами и водил по ним пальцами, будто надеясь прочитать ответ.
Джослин говорила, что у него есть сестра. Кларисса Адель Моргенштерн. Только нефилим ее не знал совсем. Мама считала, что девочка погибла когда-то и не рассказывала о сестре, но несколько раз Джонатан видел как она плакала ночами сжимая что-то в руках, глядя нежно /теперь-то он знает/ маленькую туфельку и прядь золотисто-рыжих волос, мягких и шелковистых даже сейчас, спустя столько времени.
Теперь так делал Джонатан.
Гладил прядь, смотрел на детскую обгоревшую туфельку и думал том, что быть может его сестра могла быть жива сейчас. Что она, кто знает, тоже грустила бы о смерти их матери и они могли бы поговорить о ней вместе. Джонатан рассказал бы, что она никогда не забывала свою дочь, что разлука с ней причинила матери боль. Быть может он попросил бы у сестры прощение за то, что когда-то Джослин сбежала со своим сыном от Валентина, пытаясь защитить их наследника и что он сам никогда не знал какой могла быть их семья, если бы все обернулось иначе, если бы они остались семьей и сестра не погибла бы в том пожаре...
Но поговорить они не могли. Не смогут никогда. И Джонатан оставлял шкатулку на столе, рядом с листами бумаги и угольными карандашами, брал в руки клинки и натягивал куртку на плечи. Он уходил в сумерках чтобы вернуться под утро и заснуть ненадолго тяжелым сном.

http://s7.uploads.ru/EPQhR.gif http://s3.uploads.ru/DQRsp.gifЛюди глупые. Мы не можем жить, если не за что держаться.
Мы ненавидим что-то, проклинаем что-то, презираем что-то.
Мы любим что-то...

Пожалуй среди всего этого были и радостные вести. Так ведь всегда бывает: дожди не длятся вечность, однажды встает ослепительно-яркое солнце и проносится ветер легкий над головами. Кто-то вызывает улыбку, кто-то новый появляется рядом...
И Джонатан пожимает руку охотнице из Института Лос-Анджелеса, улыбается ей светло и доброжелательно, говорит что рад тому, что она присоединилась к ним.
Хелен Блэкторн рыжеволосая и улыбчивая, с нежными чертами лица и лукавым блеском в глубине темных глаз. Она быстро становится своей, сближается с Джейсом, даже с Иззи находит общие темы, что иногда удивляет охотника. Хелен помогает, как только может, приходит на выручку, поддерживает когда Валентину удается бежать и смотрит на Джонатана открыто и честно. Она говорит, что дети не виноваты в преступлениях их родителей, что ей жаль Джослин и что она понимает каково это - терять родных. Почему-то от ее поддержки у Джонатана даже получается улыбнуться, впервые искренне, почти легко. И ему становится неуютно, когда в кратком разговоре наедине приходится признать, что у него есть девушка. С облегчением выдыхает когда видит что Блэкторн не раздражается от этого и будто бы все равно хочет стать его другом. Нефилим на это смеется тихо, руку протягивает и девушка в ответ ее пожимает крепко, как-то по-особенному нагло, предлагает как-нибудь потренироваться вместе. Ей интересно знать об одном из самых известных молодых Сумеречных Охотников и в ответ нефилим кивает ей. В конце концов даже ему иногда надоедает вставать в пару с Джейсом.

Только жизнь не налаживается.
Хоть и меняется.

Его отец, даже на расстоянии, будто бы подстегивает сына. Джонатан вновь открывает руны, что не были известны прежде, прыгает с Иззи в портал, возникший лишь от его метки. И там, в Идрисе, Джонатан узнает то, во что никогда не думал и верить.
Клэри.

Кларисса Моргенштерн жива.

Итуриэль, конечно, так и не дает ответов где ее найти, как искать сестру, что внезапно оказалась жива, обещает путь указать. Да только что это значит? Но вернувшись в Институт, Джонатан впервые хочет остаться один и не боится мыслей скорбных. Он занят старыми дневниками Валентина, читает упоминания о сестре, исследования старшего Моргенштерна ее демонической крови, вспышек необоснованной ярости, черных опасных глаз. Иногда Иззи приходит к нему, садится рядом, в скованном молчании они оба изучают многочисленные записи и бывшая возлюбленная старается мягко намекнуть Джонатану о том, что его сестра может быть вовсе не той, кого следует искать. И что куда важнее сейчас разобраться с Зеркалом, а не с ней. Иззи думает, что его сестра с демонической кровью может подождать, а Нижний Мир - нет.
Наверное она права...
Только Джонатан не слушает. Он начинает улыбаться искренне, у него за спиной будто крылья вырастают, он знает что еще ничего не потеряно. Что есть где-то та, кого он может вернуть, спасти, помочь... Иззи в ответ скрывает напряжение, хмурится. Даже расставание Джонатана с Саммер не помогает им наладить вновь общение честное. Оттого и вместе выходить на миссии становится все труднее. Их общую молчаливую тоску друг по другу сглаживает и смягчает Хелен Блэкторн, не дает разгораться спорам.
Она не вмешивается, но будто бы поддерживает безмолвно, когда в пылу спора, у тела мертвого мага, Джонатан резко говорит, что если Кларисса жива, то он должен ее найти и не даст убить. Иззи собирается ответить что-то, да только Хелен опять выручает, тему переводит, спрашивает о сестре. И Джонатан рассказывает ей о том, что узнал лишь недавно. В глубине чужих темных глаз - участие, странная скованность и... понимание. Моргенштерн наверное даже восхищается чужим добрым сердцем, способностью к сопереживанию и пониманию. Быть может это его успокаивает. Он берет руку Изабель в свою, сжимает ее и улыбается бывшей возлюбленной.
- Я должен попытаться.
Она понимает. И от этого, хоть немного,  становится легче.

Но когда они возвращаются в Институт, глубоко за полночь, Джонатан все еще не может спать.
Он сидит в своих комнатах, бездумно водит карандашом по бумаге и рисует чужое лицо. Оно размытое, черты лица никак не могут вырваться из плена листа, двоятся, то ли Джослин получается, то ли кто-то еще... Моргенштерн раздражается от этого, оставляет в покое незавершенный рисунок. Смял бы, да почему-то не делает этого. Только с места встает, собирается вернуться в зал, чтобы скоротать остаток ночи, дверь открывает и чуть ли не нос к носу с Хелен сталкивается.

- Привет. Я собирался... - Джонатан хмурится, головой качает, будто дурные мысли сбрасывает и чуть в сторону отходит. - Не важно. Проходи.

Дверь за спиной охотницы закрывается тихо, нефилим девушке жестом на комнату указывает, чтобы она располагалась где захочется, а сам к подоконнику возвращается, садится на него и спиной к холодному стеклу прижимается. Незавершенный рисунок в папку убирает и в сторону отодвигает.
- Ты хотела о чем-то поговорить?
Джонатан на Хелен свой взгляд поднимает и мягко ей улыбается.
Улыбки у него после смерти Джослин вошли в дурную привычку, за ними чувства скрывать получалось легче, дарить окружающим ощущение того, что все в порядке, что он уже вполне в себя пришел и способен дальше двигаться. Только вот Джонатан не способен. Он тонет в ослепительно-белом и сам этому не рад. Как выбраться не знает, а советы выслушивать, чужие и приторные, не желает.

+1

3

https://b.radikal.ru/b21/1801/0e/3fe2fb7c3f11.gif https://d.radikal.ru/d26/1801/68/b963ff7396ec.gif
Если искра есть, некоторые скорей всего увидят ее тусклое свечение во тьме рано или поздно.
И если вы раздуваете эту искру, однажды она разгорится огромным,

полыхающим костром

Она вздрогнет, и закричит, на постели подскакивая, простыни сминая; даже на расстоянии будет слышно, как неистово колотится девичье сердечко в груди. Рука сама к клинку потянется, что под подушкой спрятанный, она ногами по постели задергает, к изголовью отодвигаясь; пальцы все никак не могут нащупать прохладную рукоять, и она буквально ощущает, как страх липким потом стекает по спине, острые когти впиваются в сердце и прорывают его, разгоняя страх по венам, сковывая конечности.
Золотые волосы в беспорядке, в глазах застыл ужас, сменяющийся обреченностью, когда подушка отлетит в сторону, и выяснится, что никакого клинка под ней не было. Взгляд метнется к тумбочке, но и там пусто; снова вернется к темной тени, что замерла у основания кровати, стоит не двигаясь, лишь зубы белоснежные сверкают, отражая усмешку злую. А вокруг тишина, казалось бы что весь дом уснул, и кричать совсем не было смысла, лишь сразиться попытаться; но сейчас она догадалась, что шансов у нее не было. Без оружия против исчадия ада не выстоять; голыми руками не добраться до сердца.

Не это ли ты ищешь, дорогуша?

Голос звучит насмешливо, луна на миг заглянет в окно, осветит комнату, и блеснет в ее холодном свете острие клинка, что в руке чужой зажато; блеснет игриво, будто бы дразнит, - подойди, да возьми, я же вот он, совсем близко, - но охотница не двигается, с немым шоком и ужасом уставившись на силуэт, что очертания в лунном свете приобрел, да слишком знакомым оказался.

Рваный вздох, она выдохнет сквозь сжатые зубы, зарычит яростно, и только попытается прыгнуть подобно тигрице, в жертву зубами вонзившись, но ее же клинком к стене пригвождённой окажется. Вонзится острая сталь в мягкую плоть, прорвет мышцы, и через солнечное сплетение, пронзая насквозь органы, позвонки задевая, вопьется в стену позади.

Девушка захрипит, кровь в горле забулькает, а тень, что человеком оказалась, медленно обойдет кровать, да приблизится; золотую прядку волос со лба влажного отнимет, пальчиками проведет; нежно, как тогда; скул коснется, кровь по губам размазывая. И она голову в ответ поворачивает, со взглядом темным встречается, глядит так отчаянно, пытается сказать что-то, да лишь слова в горле застревают, тонут в потоке темной крови. Она боли уже не чувствует, онемение во всем теле, обреченность, да из глаз слезы капают, оставляя кровавые разводы на щеках. Говорят, что перед смертью вся жизнь перед глазами проносится, но она ничего не видела, никаких картин о прошлом, радостных и печальных; осознавая, что ее прожитая жизнь и есть те кадры, которые она видит перед смертью; исход у всех один, и она жалеет лишь, что не всегда внимательной была, позволила ей усыпить свою бдительность, поверила этим глазам, да в сердце впустила.

Охотница снова хрипит, сгусток крови со рта сплевывает; жизнь вытекает из нее по крупицам, она уже чувствует ледяное дыхание смерти, что щек касается. Да только не смерть это вовсе, не старуха с косой, а

Кларисса,

что к лицу наклонится, дыханием обдавая, и поцелуй оставит невесомый на мертвых губах. Взгляд Хелен стекленеет, имя проклятое с губ окровавленных сорвется и растает, погружая комнату в тишину. Лишь стрекот сверчков за окном, да вдалеке где-то лягушки брачную песнь заведут; луна осветит уже пустую комнату, на миг луч коснется темного пятна на стене, но тут же померкнет, в следующее окно пробираясь.

А на заднем дворе дома невысокая рыжая девушка яму копает, да тело в нее сбрасывает; пригоршню земли кинет, и с тихим, - славься и прощай, - закидывать яму начнет, лопатой взмахивая в такт сердцу своему черному. На месте этом куст розовый появится, что рассветет лишь следующей весной, розы черные миру являя; и никто больше не увидит златовласую Хелен, вместо нее рыжеволосая Кларисса выйдет; утром следующим улыбнется солнцу яркому, да в путь отправится.

Считала ли она Валентина отцом? Биологическим, может быть; тем, кто ее породил, но не воспитал. Все, что она помнила о нем, так это бесконечные уроки, наставления, и жестокость, с которой он обращался к дочери, шрамы небольшие на спине оставляя, поначалу крик безумный из горла вырывая, а в последствии лишь шипение змеиное. И она смотрела на него своими черными глазами, смеялась в лицо дико, сопротивлялась, и вообще не поддавалась контролю, от того отец и отправил ее в Эдом, на поруки к той, чья кровь текла в жилах рыжеволосой девочки. К стулу привязав, посреди пентаграммы, да наставления последние давал, а она злилась, проклятиями сыпала, а после рыдать начала, надеясь, что таким образом заставит отца передумать.
Не сработало, слишком жестоким было его сердечко, и девочку в Эдом отправляют, лишь эхо по дому последние проклятия разнесет, да стихнет все вокруг.

Хелен касалась пальчиками шрамов Клариссы, и охотница с легкой печалью отвечала, что в той аварии потеряла всю свою семью. Хелен слезы сцеловывала, а Кларисса лишь улыбалась в ответ, да губами губы чужие ловила; счет шел на дни, она узнала уже почти все, что хотела, и была готова отправляться дальше.

Она помнила тот день, будто был он лишь вчера. Мама смеялась, и весь Эдом вздрагивал; Кларисса оставит свой клинок, прекратит сталь раскаленную к телу нежити прикладывать; нежити, что притащили демоны забавы ради; и отправится к Лилит. Она научилась себя вести подобающе, научилась эмоции сдерживать, да совершенно другим человеком выросла, нежели желал отец. Пытки все вытерпела, что кожу опаляли, сдирали мясо едва ли не до костей; и голос срывала не раз от крика безумного, да только привыкла со временем, послушной стала, и теперь к пыткам относилась как к развлечению, осознавая их неизбежность, но принимая смиренно.

В тот день она впервые узнала о том, что у нее есть брат. Младший братишка, что един с ней лишь душой, да и то не цельной, ведь ее душа давно в клочья изодрана; брат, что родился после нее, о котором до определенного времени не знал даже Валентин. И Кларисса в ответ смеялась громко, да только в сердце ее желание поселилось, брата узнать она захотела, себе заполучить; на зло Валентину перехватить его, чтобы не достался никому, кроме нее.

Она помнит, как обернулась зло, когда перешептывания по Эдому пошли, над пустынями слова разлетались, и она демонов казнила, что смели о брате ее говорить; да только перед этим слушала внимательно, запоминала, информацию по крупицам собирала, что образ в голове сформировывала.

И от того, каким она себе его представляла, ее желание становилось все невыносимее. Чистая душа, яростные взмахи клинком, безрассудство и отчаяние; всегда первый, клинок вонзает и к следующему оборачивается.

Ей захотелось до руки до его дотронуться; кожу опалить прикосновением, пальцы сжать, ногтями впиваясь.

И она мелодию яростную играет, клавиши едва не разлетаются в щепки под пальцами ее; а за окном оранжевое небо, да пустыни выжженные; где-то демон верещит, или, быть может, жертва его стенает; а Кларисса все о брате думает, сна лишившись, аппетит потеряв, да играет неистово, будто бы душу изорванную изливает, в мелодию жестокую ноты складывая. Ее сумка уже собрана, она отправится на рассвете, в тот мир, где цветет папоротник, а поля колокольчиками засеяны; где солнце встает на востоке, озаряя города своим теплым светом, обволакивая. Отправится в тот мир, где брат ее ждет; еще не знает о ней, но ждет, она чувствует это. И Лилит проход откроет, не обнимет на прощание, и Кларисса даже не обернется.

Любила ли она Лилит? Это был сложный вопрос, она не знала о любви ничего, лишь жестокость и боль, холодность и ярость, умение держать все в себе, маски различные примеряя. Она скучать не будет, окунаясь с головой в новую жизнь, прорабатывая легенду, да имя лишь оставляя. Фамилию сменит, скажет, что в отпуске, и с такой легкостью в доверие вольется, что сама удивится на мгновение.
Она роль будет играть мастерски, вылавливая в прохожих все нюансы поведения, и улыбаясь в ответ на очередную Ее шутку; руки нежно касаясь, да предлагая на ночь остаться; влюбляя в себя, чтобы информацию получить, забрать жизнь себе; личину примерить.
Смех солнечной Хелен, и Моргенштерн посмеется в ответ, интонацию копируя, следя за каждым движением рук, головы; запоминая слова и выражения, она ею становиться начнет, запоминая все рассказы о семье, о ее брате, и родителях, которые давно с дочерью не жили; мама погибла пару лет назад, а отец на задании секретном был, и она даже не знала, вернется ли он. Она была слишком идеальной, подходила по всем параметрам, и имела брата возраста ее Джонатана.

Наверное, но только наверное, лишь по этой причине Кларисса на миг испытала чувство сожаления, когда вонзила клинок в грудь юноши, нагнав его в Майами, и притворившись, что у нее новости для него от сестры. Он оказался противником достойным, но Кларисса все равно была быстрее, сильнее, смертоноснее.
И лишь после того, как его тело бездыханной грудой костей свалилось на холодную землю, Моргенштерн убрала тот самый клинок, что принадлежал Хелен, и покинула Майами, на этот раз держа путь в Нью-Йорк. Ее легенда доведена до ума, возможные родственники, которые могли бы узнать, устранены, и она, прислонив голову к иллюминатору, в задумчивости глядела на облака, размышляя над тем, каким стал Он.

Кто в его голове на данный момент; кто его окружает, и, самое главное, знает ли он о ней, о Клариссе; и что именно знает.

▪ ▪ ▪ ▪ ▪ ▪
https://c.radikal.ru/c02/1801/34/f360d8850016.gif https://c.radikal.ru/c32/1801/2a/ef4021228ac6.gif
Причинять боль тому, кого мы любим, — сущая чертовщина.

Нью-Йорк встретит холодом, вынуждая Клариссу приподнять воротник черного пальто, да поморщиться. За пару месяцев, проведенных в солнечном Лос-Анджелесе, она успеет привыкнуть к солнцу вечному, теплу и неге, но в Нью-Йорке придется адаптироваться к новому климату, игнорировать холод и ветер, не обращать внимание на дожди, да разведку вести на расстоянии, вылавливая прорехи в каждом из охотников, с которыми ей предстояло лишь познакомиться лично.

Она скроется среди деревьев, прислонится плечом к стволу дуба, и взглядом черных глаз будет следить за группой охотников, что в переулок сворачивают, за демоном крадутся. Она лишь мельком обведет фигуры троих охотников, но задержится на четвертом, всматриваясь внимательнее. Она не узнает его внешне, скорее почувствует, да кровь в жилах закипит, вспенится, растекаясь по венам яростью сокрытой, желанием.

Он был так близко, руку бы протянуть и ухватиться, но она скроется в тени, возвращаясь в свою квартиру, и шагами комнату меряя. День приближался, она оставит мысли о брате, и сосредоточится на другом охотнике, следуя за ним по пятам, даже не опасаясь, что заметит, обернется. Походка его была нервная, шатающаяся, и клинок Клариссы уже на изготовке, да только не на нефилима она нападает, а на противников его, пронзая сначала одного, а затем и с другим справляясь, плечо охотнику подставив, и в квартиру отводя свою.

Она в доверие втирается, улыбается очаровательно, плечиками передергивает, да завтрак на стол ставит, пальчиками едва уловимо его руки касаясь, взгляд смущенно отводя. Он оказался слишком легкой добычей, и возможно то дело в инь фэне, что разум отравлял; а возможно Кларисса слишком очаровательна, но охотник приглашает ее с собой, в Институт зовет, да не замечает черной вспышки, что на миг глаза освещает, пока девушка следует за ним, в двери проходит, улыбку на лицо натягивает искреннюю.

Хелен Блэкторн. — И ее рука утонет в его ладони, она ощутит легкое покалывание в пальчиках, и улыбнется максимально искренне, черноту души в глубине пряча. Едва ли не пожирая глазами брата, но концентрируя свое внимание на остальных, бегло расскажет о себе, утаив истинные причины; информацию впитает, словно губка, да только заметит некоторое напряжение между черноволосой охотницей, и братом своим.

Злость тугим комом в груди скатается, сожмется до размеров теннисного мячика, но Кларисса выдохнет, Джонатана на выходе перехватит, разговор заведет, улыбнется снова, до руки нежно дотронется; она совсем не огорчена его отказом от ужина, понимает, что есть девушка, да не настаивает, лишь другом быть хочет.

А в душе ураган из злых чувств, эмоции прорвались бы наружу, да стена у ее выдержки толстая, непробиваемая.

Она помощь оказывает, демонов убивает, с которыми еще в Эдоме пересекалась, да без жалости клинки в каждого всаживает, представляя лица вполне человеческие; инстинкты сдерживая, слабее казаться пытается, и снова улыбкой лицо освещая.
Она пытается быть ближе к брату; желает его как не желала никогда прежде, аж руки чешутся, пальцы колет, когда сдерживается, не позволяет себе лишнего прикосновения. От улыбки извечной сахар на зубах едва ли не скрипит, скулы судорогой разве что не сводит; она выдыхает лишь тогда, когда одна остается, глаза черным застилает, Моргенштерн рычит, да плиту зажигает, руки подставляя, наблюдая за тем как лопается кожа, и по телу мурашками боль проходит, в сознание стучится, о цели напоминает, о терпении.

Она полагала, что брат знал о ее существовании, но ни разу в разговорах ее настоящее имя не мелькало; никто не говорил о том, что у Джослин была еще дочь; все вели себя так, словно ее никогда не существовало, и Кларисса ярость сдерживала, желание убить всех подавляла, да с тошнотой боролась, когда снова приходилось быть милой.

Лишь с братом не притворялась, искренне наслаждаясь его обществом, слова подбирала утешающие, головой сочувственно качала, и понять пыталась, искренне так, но фальшиво.

Лишь однажды она едва не выдаст себя, когда до острого слуха донесется имя, родное, с губ его слетевшее. Она обернется слишком резко, брови вздернет, удивление имитируя, да вопрос задаст, ответ на который уже знает заранее.

А Кларисса… Это кто?

И поток мыслей унесет ее в невиданные дали, она сочувственно плечами пожмет, голову на бок склонит, улыбнется, а в душе все снова закипает.
Он найти ее пытается, спасти надеется, да только спасать не ее надо, а его самого; от всех этих глупых охотников, что не понимают истинной связи между братом и сестрой, не понимают, какой может быть жизнь, если они окажутся вместе.
И Клэри улыбается, до рукава его одежды едва уловимо дотрагивается, хотя инстинкты требуют обнять немедленно, к себе прижать и более не выпускать.

[indent] Видишь, Джонатан, я уже здесь. Я сама тебя нашла; сквозь тернии к звездам прошла, к нашим звездам, что ярким светом сияют вдали. И теперь ты моим стать должен, единственным. Лишь я одна должна в твоей голове поселиться, вытолкнуть всех прочих оттуда. Посмотри же на меня, неужели не видишь, как мила и нежна Хелен, как смотрит на тебя понимающе. Неужели связь родственную не чувствуешь в каждом звуке ее голоса. В каждом прикосновении, что нежностью отдается в груди? Ты мой, Джонатан. И скоро ты сам об этом догадаешься. Кровь родную не выжечь из тела, она всегда к себе подобной тянется.

И Моргенштерн молчит, по городу медленно идет, руки в карманах пальто спрятав. На ее губах улыбка жестокая играет, она давно уже план придумала, как соперницу устранить, да только они сами расстались, Клариссе даже не пришлось клинок в мертвое сердце всаживать, лишь в далеком лесу землю истыкала яростно, срываясь то на крик, то на рычание. Не иметь возможности прикоснуться к брату, рассказать все; это злило, из себя выводило, и глаза чернели, она едва сдерживалась, чтобы не убить Изабель во время тренировки, когда клинок Клариссы прошелся слишком близко от ее горла. Черноволосая охотница отравляла мысли брата, семена сомнения забрасывала, говорила о том, что не нужно искать сестру, что не спасти ее, а Кларисса лишь молчала, внимательно следя за реакцией брата на каждое слово; каждый раз, когда поблизости от разговора находилась. Злилась молчаливо, да дышать не забывала, лишь так справляясь с яростью, вспышками агрессии, что неумолимо подкатывали к горлу.

Она выжидает немного, и сама отправляется в его комнату; тусклый свет едва из-под двери пробивается, она постоит с мгновение, с ноги на ногу перемнется, дыхание яростное восстановит, да руку занесет для стука.
Но дверь сама перед ней распахнется, и Кларисса тут же спохватится, удивленно брови вздернет, улыбнется.

И демон в душе злобно хохочет, он бы в горло каждому вцепился, да брата бы утащил как можно дальше;

но внешне девушка спокойна, сдержанна, лишь плечики чуть поникают, словно скорбь душит изнутри; и она шаг в комнату делает, впервые оказавшись так близко к своей цели; осматривая бегло помещение, да рисунок на кровати замечает.
Покалывание в пальчиках, она сдерживает желание подойти и в руки взять бумагу, вглядеться в силуэт, попытаться найти сходство; но не делает этого, мимо проходит, на край кровати опускается, и буквально чувствует, как позади лист бумаги спину прожигает, каждой клеточкой его ощущая, но концентрируя внимание на брате.

Я… Да, если честно, я не просто так… Не мимо шла, и случайно оказалась, я просто… — Она плечиками передергивает, взгляд на мгновение отводит, вдох делает, будто бы с силами собирается. — Я понимаю, какого тебе. — Она губы кусает, взгляд печальный на Джонатана переводит. — У меня ведь тоже брат. Был. Младший, любимый. — Она врет искусно, слезы в уголках глаз собираются, но наружу пока не просятся. — Его убили у меня на глазах, я тогда приехала в Майами, где он был по заданию Института, но опоздала. Ты ведь знаешь, что члены Круга есть не только в Нью-Йорке. Брат отказался выдавать им местонахождение нашего отца, и они убили его. Пронзили сердце, я не успела ничего сделать, лишь к брату кинулась, да слишком поздно было руны наносить; слишком поздно было в погоню отправляться. Наверное, я здесь лишь потому, что они не узнали меня, иначе я последовала бы вслед за братом. И я понимаю, — пока она говорит, то нервно пальчики заламывает, ногтями в кожу впивается, нервничает, слезы по щекам растирает рукавом, — знаю, на сколько тебе тяжело, и что ты веришь в то, что сможешь сестру отыскать. И я сказать лишь хотела, что помогу тебе. Ты не должен быть один, твоя сестра должна быть рядом с тобой, и я верю, что она не такая, какой ее все считают. Мы найдем ее, Джонатан. В память о моем брате, о моем Марке, но мы найдем ее.

Кларисса поднимается с кровати, слезы еще катятся по ее щекам, она губы кусает, всхлипывает, словно воспоминания о смерти ее «брата» доставляют ей слишком много боли. А дьявол в душе лишь аплодирует стоя, да овации демоны кричат. Мама бы гордилась.

Она к стеллажу с книгами подойдет, проведет пальчиками по корешкам, читая названия. Врядли Джонатан прочел все это, некоторые книги, казалось, стояли тут со времен прошлого столетия, но Кларисса не эту цель преследует, глаза потемневшие прячет, ухмылку в улыбку превращает ласковую, задумчивую; вдох делает, оборачивается.

Знаешь, книги всегда меня успокаивали. Особенно Нишце. Марк любил его читать, когда ему было пятнадцать, хотя мне казалось, что такая философия весьма нелегка для столь юного ума. — Она снова взгляд на рисунок переведет, губы пересохшие едва мимолетно облизнет. — Мама всегда удивлялась, когда видела меня с книгой в руках. Говорила, что разве может что-то дельное написать явный шовинист, который при этом вожделел к родной сестре.

Она отвернется, но не так быстро, чтобы лишь вид сделать, что слезы скрыть пытается, да вдох глубокий в легкие впустит, успокаивая себя якобы.
А улыбка торжествующая едва ли броню не пробивает, Кларисса держится изо всех сил, мысли стараясь упорядочить, да взгляд опять на Джонатана возвращает, смотрит с лаской искренней, пониманием.

[indent] Да, Нишце может и был шовинистом, но я разделяю его пристрастия. Он вожделел к сестре так же, как я вожделею к тебе, Джонатан. Если бы ты только знал, как тяжело мне приходится сдерживать агрессию, когда я вижу тебя то с этой глупой вампиршей, то с этой твоей охотницей, что оскоминой въедается в глаза. Лишь я должна владеть твоим вниманием, лишь меня ты видеть должен. И поверь, совсем скоро это случится; скоро все уйдут из твоих мыслей, останусь лишь я, всегда понимающая, заботливая и нежная Хелен, что в последствии превратится в Клариссу, от которой ты уже не сможешь просто так отказаться. Ты ведь не захочешь сделать мне больно, не так ли, Джонатан? Сделать больно своей родной сестричке…

Отредактировано Clarissa Fairchild (2018-02-17 14:49:04)

+1

4

http://sg.uploads.ru/W3yvZ.gifЛюбовь — это когда ты чувствуешь другую душу. А влечение — это влечение.
Просто потребность, как голод.

Джонатан впускает Хелен в свою комнату, а кажется что в сердце впускает.
Ему в обществе девушки спокойно и легко, как вовсе не с каждым охотником. Он молчать может, просто слушать ее, да кажется, что нефилим и вовсе способен своими делами заняться, а она будет книгу рядом читать и не будет в том никакого неловкого молчания, неуютных пауз и слишком неуклюжих движений. Хелен просто умела не навязываться, участие проявлять и улыбаться легко и тепло, будто маленьким солнцем озаряясь.
Наверное брат ее очень любил, мог поделиться своими желаниями и мечтами, рассказать секреты, которые не доверил бы друзьям и родителям, просто вот так сидеть рядом и молчать, думая о своем. Почему-то Джонатану хотелось верить, что всё было именно так. Тихо. Без ссор, без напряжения и громких страстей. Смотрел на девушку, а видел залитую солнцем гостиную, музыку из старого патефона, легкомысленно отдернутые прозрачно-белые шторы и ветер весенний, что в комнаты врывался из окон открытых.

Такие картины пишут импрессионисты акварелью. Легко, воздушно, будто на одном дыхании, силясь передать не точность линий и мельчайшие детали обстановки, а просто атмосферу, настроение, чувства. А Хелен была этим чувством - светлым и теплым, весенним. Она умела греть. Или просто так казалось Джонатану.
Он ловил себя на этих мыслях с удивлением, пытался причину понять. Быть может в том вина огненных волос, улыбки яркой, что на улыбку матери была похожа и когда охотница смеялась, то будто перезвон колокольчиков слышался. Просто Блэкторн была к нему добра без всяких причин, ничего не требуя и не навязывая, отвлекала разговорами и не выпытывала ничего, стоило только девушке заметить что ее собеседник не хочет говорить на какую-то тему.
Наверное, будь жив ее брат, Джонатан бы ему даже завидовал бы.
Сестра. Такая сестра, которую хочется защищать, с которой всегда можно поговорить или делать мелкие подарки без повода, чтобы только увидеть прищуренный хитрый взгляд и вопрос подначивающий, мол не надо ли младшему брату какой-то услуги, не хитрит ли он, подмазываясь так.
Наверное просто ему хотелось видеть картину идеальной.
Такой, где счастье и семья все еще могут сосуществовать вместе, где он не будет терять тех, кто ему ближе всего, а следом за этим и тех, кто помнил то время, когда все было хорошо. Сейчас Джонатану казалось, что с каждым днем все меньше остается рядом с ним людей знакомых с детства и они умирают, как и воспоминания, хранителями которых являлись. И что же оставалось от его прежнего мира? Пустая квартира, ненужные номера соседей и бывших одноклассников, какие-то размытые лица, что больше не имели значения. От его семьи только Валентин остался, да только отцом он не был.  Хоть и пытался, быть может, по-своему. Во всяком случае охотник помнил то время, что был вынужден провести подле старшего Моргенштерна, помнил и то, как  хватался Валентин за Меч Душ и смотрел на сына горящими глазами. Из раскрытых широко глаз безумием разило, от слов веяло холодом и разочарованием. Он называл сына своим величайшим достижением, но в том не было отцовской гордости. Так гордятся ученые своими экспериментами, премиями маститые доктора наук, популярными картинами модные художники. Результат эксперимента не любят. Любят лишь себя за то, чего смогли достичь. И Джонатан не был Достижением или наградой, он сыном был. Только вот не Валентина, хоть роднила их общая кровь.
Конечно, теперь-то нефилим знает, у него была еще и сестра... Да только где и что с ней сталось? Быть может Иззи была права и демоническая кровь выжгла в ней прочие чувства, оставив лишь зло и агрессию, боль и жажду мести. Наверное Джонатан даже мог это понять. Месть - это все что ему оставалось после смерти Джослин. Месть - это то, чего он не мог достичь, когда ее не стало. Мать погибла от рук Алека и охотник знал, что старший Лайтвуд корил себя за это больше всех на свете, ненавидел себя за то, что не смог побороть демона внутри. Кто бы смог? Того демона Джонатан мечом проткнул, слышал дикий крик ответный, да только радости не ощутил. Не ощутил он и радости, когда Валентина держали под стражей в Институте. Месть все более казалась Джонатану чем-то призрачным и невозможным, а быть может просто несуществующим. То, о чем все говорят, да только никто не прочувствовал.

И все же он удивляется тому, что Хелен не мстила за брата.
Наверное он бы жизнь положил собственную, стараясь разыскать убийц, все бы сделал, чтобы схватить негодяев, себя бы не пожалел. И он, конечно, не говорит подобного вслух, себя за малодушие укоряет. Хелен была сильнее, она понимала, что в такой войне себя загубит, сгорит в огне ненависти и вместе с братом убьет свою душу. Но Джонатан, видимо, не был столь благороден или мудр. Он каждую ночь возвращался с миссий и видел смысл лишь в том, чтобы уничтожить как можно больше демонов, выследить отца вновь и отыскать Зеркало.

Чужие слезы от мыслей собственных отвлекают. Джонатан чуть телом вперед подается, собираясь подойти к девушке, да только она сама встает и нефилим остается на месте. Не навязывает свое сочувствие, знает прекрасно что каждый по-своему горе переживает. Джонатан тоже умеет не навязываться. Просто слушает девушку, смотрит как она к книгам подходит, изучает их, по корешкам пальцами водит. Слушает ее и невольно в ответ улыбается.

- Биографы до сих пор спорят об этом. В конце концов та книга, если и впрямь его, была написана в очень не простой период его жизни. Впрочем, пожалуй большинство историков все-таки сходятся в том, что в жизни Фридриха его сестра и правда была "злым гением". - Невзначай замечает Джонатан и тут же переводит тему. -  А Ван Гог отрезал себе мочку уха. Говорят Чайковский был геем, Гитлер любил крайне юных девушек, и искусствоведы до сих пор не сошлись во мнении кого же предпочитал Леонардо да Винчи, - Моргенштерн плечами пожимает и смотрит открыто. - Всех их ненавидят или восхищаются ими вовсе не за их личные предпочтения. В памяти они остались частью Великой Истории и, наверное, мы не в праве теперь судить их за то кого они желали. - Джонатан поднимается с подоконника, подходит к Блэкторн и скрещивает руки на груди, спиной на книжный шкаф облокачивается. - Долгое время в истории правители брали в жены и мужья своих близких родственников, в Средневековье к детям относились как к маленьким слабым взрослым и не существовало понятия ребенка в том смысле, в котором знаем это мы. - Нефилим вытягивает одну из книг с полки, листает недолго, а потом поворачивает к Хелен, чтобы та могла посмотреть на репродукцию картины с маленькой девочкой утянутой в корсет, полностью соответствующая той моде и эпохе, в которой жила. Если бы не маленькие пропорции и детскую округлость, то можно было бы принять ее за взрослую. - Видишь? Сейчас, конечно, кто-то скажет, что это было неправильно, даже ужасно. Но... Разве мы жили тогда? Разве имеем право судить чужой мир о котором мы не представляем почти ничего? Я думаю что за каждым поступком скрываются причины, что привели к нему и в конце концов всё это создало нас самих. Были причины почему мы такие, какие мы есть и все они не зависели от нас.
Джонатан вспоминает Валентина вновь.
Эксперименты с ангельской кровью, бесчисленные изыскания, где в качестве лабораторных крыс были его собственные дети...
Нефилим захлопывает книгу и убирает ее на место. От резкого движения пыль поднимается в воздух и аромат старой бумаги касается носа, будто щекочет. Джонатан трет его указательным пальцем, морщится, отворачивается от стройных книжных рядов, на Хелен смотрит. Руку к ней протягивает и накрывает чужие пальчики своей рукой, сжимает легонько.
- Спасибо за твои слова. Они много значат для меня.
Джонатан не уточняет что именно, но им обоим и так всё ясно. Речь идет о сестре и взгляды нефилимов скрещиваются, ловят друг друг, тишиной сковывают. Моргенштерн смотрит на девушку неподвижно и долго, пока наконец не понимает, что это становится неприличным. Улыбается кратко, руку свою убирает и взгляд переводит. Он цепляется за собственную постель, где среди одеял и подушек лежат дневники отца, в которых тот описывал детство сестры. Множество записей, собственные наблюдения, мысли, предположения, даже восхваления себя самого. Джонатану читать их было дурно, противно, да только он все равно продолжал. В ровном аккуратном почерке, с изящными линиями, читалась история Клариссы и он спал с этими дневниками, от себя далеко не отпускал, будто бы так было проще почувствовать след сестры на расстоянии.
Джонатан прячет руки в карманы штанов, печально улыбается,  едва заметно даже. Его будто холод окутывает и он сам не знает почему решается сказать Блэкторн собственные мысли, те, что прежде не желал озвучивать толком.
- Иззи считает, что моя сестра - зло. - Джонатан не выдерживает, рукой взмахивает в сторону дневников, и от жеста этого горькой усталостью тянет. - Дьявольская кровь... И, знаешь, читая то, что писал Валентин, я наверное могу с ней согласиться. Но...- Нефилим на Хелен не смотрит. Не хочет. Будто не с девушкой общается, а с самим собой. Вслух высказывает решение принятое подсознательно, да только сейчас и впрямь сформированное ясно. - Она же моя сестра. Сколько она пережила из-за Валентина, как он мог ее изуродовать? Неужели я должен отказаться от нее только из-за того, что наш отец манипулировал её жизнью и изменил ее так, как ему захотелось? Неужели в ней не осталось ничего светлого? И, быть может, однажды я смогу убедиться в этом, признать что ошибался, но... кем я буду если не попытаюсь? Один раз, десять раз, сто, пока не убежусь окончательно что нет никакого пути для ее спасения.
Джонатан подходит к постели и захлопывает дневник, будто прерывает поток густой тьмы, что белые страницы источают. Захлопывает его, да только от книжки взгляд отвести не может.
- Она - моя сестра. Она - часть меня самого. Разве отказаться от нее не значит отказаться от части себя? Разве не умрет часть меня вместе с ней?
Наверное узы парабатаев на это похожи. Джонатан всегда считал их заменой кровного родства, попыткой связать себя узами с теми, с кем не был связан от рождения. Изящный самообман, страх остаться в одиночестве, в бою не почувствовать плечом чужое плечо. У примитивных это называлось - побратимы, они скрепляли такие союзы кровью и проклинались те, кто узы такие предавал. Но Джонатан не боялся одиночества и смерти, он всегда предпочитал сражаться один, чтобы никто не винил себя в его смерти, чтобы полагаться можно было только на собственные силы. И сейчас он не чувствовал себя более потерянным чем прежде, просто внезапно осознал высказанные вслух слова. Будто бы те самые узы, которые как он считал, были совершенно не для него, вдруг показались чем-то несоизмеримо важным и желанным.
Нефилим хмурится, поднимает глаза на Хелен, улыбкой своей перед ней извиняется.
- Извини. Пожалуй я наговорил лишнего.

Не стоило на Блэкторн свои проблемы и мысли вываливать. Слушать других людей долго никто не может, исповеди и тайны чужие людей тяготят, даже если они скрывать умеют подобное мастерски. Только Джонатан слишком долго свои мысли держал в голове, слишком часто к ним возвращался и сейчас, под влиянием слов чужих, сорвался невольно. От желания себя занять он с постели дневники Валентина собирает, ровной стопкой на стол кладет и пока это делает, в голове идея рождается, глупая и напрасная, да только охотник поворачивается к Хелен, отвлекает ее от темы тяжелой и совсем ей не нужной.
- Хей, а пойдем отсюда?
Время ночи глубокой. Час Волка близится.
Джонатан со спинки стула свою куртку подхватывает, исчезает с его лица груз мук тягостных и он улыбается, будто скрывает всё то, что не хочет более показывать. В глазах зеленых мелькает азарт и вызов. Оставаться ему в комнатах этих совсем не хочется, на улицы тянет, свежесть вдохнуть ночную, на огни посмотреть, рассвет встретить в парке и бродить по пустующим улицам.
Когда-то с Джослин они часто гуляли по Централ Парку и ему вернуться туда хочется, побродить возле озера. И будить Иззи сейчас не стало бы лучшей идеей, а Джейс с Алеком лишь недавно вернулись с патруля. Полуночница-Блэкторн была самой удобной компанией, к тому же Джонатану слишком сильно нравилось как легко с ней было проводить время.

+1

5

https://a.radikal.ru/a34/1801/ba/d04f6bb705dd.gif https://c.radikal.ru/c05/1801/5f/8e6278eac5e9.gif
I look inside myself and see my heart is black

Врать о чужой жизни было легко; слова сами формировались в предложения, и она так легко говорила о чужой жизни, о чужом для нее горе, слезы из глаз вызывала, да улыбаться сквозь них пыталась, чтобы он не решил, будто она плакса бессовестная, пришла к нему лишь слезы лить, да информацией ненужной нагружать.

Говорят, что лжеца легко вычислить; достаточно лишь попросить пересказать все задом наперед, и лжец тут же запнется, в легенде запутается, да оправдания искать станет. Кларисса слишком долго училась лгать, и потому могла бы повторить все свои слова снова, если бы вдруг Джонатан внезапно попросил. Но у него не было оснований не верить ей, да и цели она совсем другой добивалась. Про Нишце ввернула лишь затем, чтобы мысль порочную в его голову положить, на полочке нужной закрепить; и возможно не сразу, он мог бы начать подсознательно об этом думать. Она видела не раз, как слова, сказанные словно бы невзначай, ростки в голове пускают, поначалу незаметные, но в последствии ставшие уже частью мышления.
И на его фразу о «злом гении» она лишь мысленно рассмеется, иронизируя, что брат даже не догадывается, на сколько близок к истине.

Когда Лилит узнала, что Кларисса собирается отправиться в мир людской, чтобы брата отыскать, то лишь рассмеялась, усомнившись в способностях своей дочери; мол, не сможет она сдержать свою агрессию, когда столкнется с нефилимами, обязательно выдаст себя поступком, или словом каким-нибудь; не удержит брата на расстоянии, весь план свой провалит, да вернется ни с чем. Кларисса лишь взбесилась тогда, комнату разворотила, а в ушах так и стоял смех матери, что до сих пор эхом отдавался где-то на краю сознания.
И когда Моргенштерн с Хелен познакомилась, то на какое-то мгновение подумала, что и вправду не сдержится, убьет охотницу прежде, чем та расскажет все о своей семье. Она губы презрительно кривила каждый раз, когда отворачивалась от смеющейся Хелен; ногтями в ладони впивалась снова и снова, стоило Хелен дотронуться до ее волос, пальчиками по щекам провести, губ нежно коснуться.

«Дыши, - напоминала она себе каждый раз, - дыши и помни, зачем ты здесь.»

И Кларисса дышала, улыбалась нежно, но дышала, а внутри огонь полыхал, она словно заживо сгорала, понимая, что ни одна пытка в Эдоме не сравнится с тем, что ей приходилось выносить в мире людей. И в постель к Хелен сама первая пришла, обстановку запоминая, принуждая ее расслабиться, довериться; обнимала ночью, руку под подушкой пропуская, но на самом деле расположение клинков запоминала, чтобы однажды ночью забрать их незаметно.
Ее едва ли не тошнило каждый раз, когда златоволосая охотница рядом оказывалась, за руку брала, и вопросами осыпала, вынуждая Клэри вновь и вновь повторять свою временную легенду. В ее мозгу билось лишь имя брата, и все остальное теряло свое значение, позволяя не терять цель, идти до конца, и продержаться как можно дольше.

Она полагала, что в Нью-Йорке будет проще, но необходимая интрижка с Хелен оказалась лишь первой каплей, что переполняла чашу терпения Клариссы.

И если терпеть присутствие Хелен она привыкла, справлялась с этим на отлично, то вот наблюдать за тем, как ее Джонатан взглядом фигуру черноволосой стервы провожает, да вампиршу целует – это оказалось самым трудным испытанием в ее жизни. Моргенштерн не раз замечала, как ускоряется ее сердцебиение, потеют ладони, и ярость подкатывает к горлу, тугим комом собираясь. В такие моменты она вдох глубокий делала, мысленно вспоминала несколько известных ей пыток, представляла, как сожмет сердце каждой в руках, ногтями пронзая, да успокаивалась лишь тогда, когда по пальцам мысленно кровь чужая стекала; продолжая улыбаться все так же безмятежно, сочувственно; доходило до того, что к вечеру ее скулы сводило, от непривычной улыбки губы болели, но Кларисса все равно продолжала держаться, дрейфовать на краю пропасти.

Она брата выслушивает, взгляд опущенный медленно к его лицу приподнимает, улыбается, да взгляд на книгу переводит; брови изогнет, нахмурится, словно увиденное ей вовсе не нравится, хотя мысленно лишь глаза закатит, да идиотским то время назовет. Но в чем-то согласится сама с собой, принимая во внимание тот факт, что ее вполне устраивает мысль о союзах между близкими родственниками. Люди в те времена были не столь глупы, как казалось им всем сейчас; они ратовали за сохранность крови, что принадлежала далеким предками, не спешили ее смешивать с другой, от того и женились на своих братьях, сестрах, а кто-то даже со своими детьми потомство заводил, являясь с одной стороны вроде как и предком по линии матери, а с другой и вовсе родителем прямым.

Нечто подобное я слышала и в истории Сумеречных Охотников. Всегда были те, кто не желал мешать свою кровь с другим родом; наследием делиться.

Вот только проку от таких союзов было мало. От частого кровосмешения нарушалась цепочка генов, потомки рождались испорченными, ненормальными как внешне, так и душевно. Наверное по этой причине такая практика канула в Лету вместе со всеми дьявольскими порождениями.

До тех пор, пока Кларисса не осознала, что сама ничем не отличается от них, не желая мешать свою кровь ни с кем, кроме брата; не желая видеть никого подле себя, кроме него. Возможно, в этом и был весь сакральный смысл ее существования, а возможно она была просто капризной девчонкой, вбившей себе в голову невесть что.
Вот только брата она желала; мыслями его завладеть стремилась, поэтому и появилась в этом мире, план тщательный прорабатывая, да к цели своей двигаясь черепашьими шажками. Медленно, но с надеждой на эффективность.
У нее времени было много, а может и наоборот, совсем не оставалось, и пусть родственников у Хелен не осталось, - отец ведь не в счет, - Кларисса не исключала того факта, что появится кто-то, кто будет знать Хелен Блэкторн в лицо. И вот тогда обман раскроется, и в ее интересах сделать все, чтобы к тому времени брат уже полностью принадлежал ей одной.

Она прикосновение его чувствует, взглядом его глаза ловит, и улыбается, чувствуя, как стремительно слезы высыхают. Неистовое желание придвинуться, ближе стать, сдерживает, но взгляда не отводит, ждет когда он первый от нее отступит; понять дает, что она не возражает против такой своеобразной близости; да только улыбка на губах вовсе не зазывающая, а, напротив, успокаивающая, мягкая; и не видно стали расплавленной, что в глубине глаз плещется, холодом затылок обдавая.
На миг ей могло показаться, что нет момента лучше для сближения, но Кларисса лишь молчит, взгляд на свою руку опуская, ощущая, как буквально тонкой коркой льда кожа покрывается, когда его пальцы уже больше не согревают ее.
Демон внутри нее лютует, она глаза на миг прикроет, черноту вспыхнувшую пряча, вдох сделает, да снова на брата посмотрит уже человеческими зрачками. Снова Иззи, эта ненавистная черноволосая мерзость, что не переставала мысли Джонатана отравлять; будто бы понимала что-то в том, какой могла вырасти Кларисса; будто бы умнее всех себя считала, да советы давать право имела. Моргенштерн бы за шейку ее тонкую ухватилась, зубками бы артерию сонную вырвала, пальцами позвонки переламывая, но перед этим страдать заставляя, используя на ней весь свой арсенал знаний о пытках. Зло – это те, кто его окружают, кто в бездействии лишь наблюдают, да судить о других смеют лишь по крови; поверхностные, жалкие, разом приписывая все грехи родителей одному человеку, которого в глаза даже не видели. Что сказала бы Иззи, если бы узнала, что милая, солнечная Хелен и есть то самое зло, что Клариссой Моргенштерн зовется? Что сделали бы все они, если бы правда всплыла на поверхность?
И Клэри ответ знала, поскольку в людях разбиралась, и видела, что все они как стадо, ведомое пастухом, который правила в их головы закладывает, да причину не называет. В ней кровь демона, значит она зло, и ее нужно убить. Но то, что в нежити тоже течет демоническая кровь; то, что в их обожаемом и великом Магнусе так же часть демонического присутствует – это не в счет, это в виде исключения. Но Кларисса, она же дочка Валентина, того самого, а потому убить ее нужно, отыскать, да сердечко клинком пронзить. Магнус их, на секундочку, так же сын демона, как и она дочь Лилит; вот только его не судят по его отцу, а на нее сразу клеймо дьявола вешают, да все грехи мира приписывают.

Кларисса ладони сожмет, ногтями кожу едва не проткнет, выдохнет и глаза снова прикроет, черноту спрячет, да расслабиться поспешит, успокоится на мгновение, к брату шаг сделает, плеча его невесомо коснется, а взгляд на тетради задержится.
Значит, Валентин записи вел, да не сжег их, глупый. Интересно, обо всем ли папочка писал? Не забыл ли упомянуть о том, какая она неуравновешенная социопатка, одержимая жаждой к причинению боли? Ведь именно так он называл ее, когда она сопротивлялась его решениям, наказания избежать стремилась, да все безутешно. Он сам ее такой окрестил, и она постаралась на славу, в его кошмар на Яву превратившись.

Клэри плечико брата едва пальчиками тонкими сожмет, улыбнется, вдох сделает. Его слова о ней внушали надежду на то, что она не просто так появилась именно сейчас, когда он только узнал о ее существовании. Это означало, что у нее есть все шансы подкрепить мысли Джонатана, возможно даже слух пустить, что Кларисса в Нью-Йорке, но скрывается. В этом случае, конечно, нефилимы охоту на нее объявят, но найти удастся лишь Джонатану, и в момент подходящий. Пока он не был готов, хоть и речи его едва ли не толкали Клэри на безрассудство, держать себя в руках ей все труднее было, и желание нестерпимое, губ коснуться губами, к горлу подкатывало, комом застревало, дыхания лишая.

Но она отпустит плечико брата, прервет жест утешающий, да на шаг отступит, брови сочувственно нахмурив, уголки губ едва приподняв, дабы выдать скорбь свою с ним наравне, словно исповедь его ее до глубины души тронула, - а оно так и было, пусть и душа ее давно изорвана в клочья, разве что не прогнила, да все же осталось в ней что-то, что к брату толкало, желание весь мир сжечь в его честь возрастало.

Нет, все в порядке. — Она голову на бок едва склоняет, губу прикусывает на мгновение, да взгляд снова к тетради возвращается. Вот она, совсем близко, подойди да возьми. Но Клэри не идиотка, на брата снова посмотрит, и ухмыльнется в ответ задорно, головой кивнет, предложение принимая. — Ты только подожди, я за пальто сбегаю.

Она выбежит из комнаты едва ли не в припрыжку, радость свою проявляя, но как только в своей временной комнате окажется, тут же зло выдохнет через зубы, да порыв стену проломить едва сдержит, кулак в рот запихивая, зубами сильно кусая, рычанию из горла не позволяя вырваться.
Ей бы радость искреннюю испытывать от того, что с братом наедине окажется, от Института как можно дальше; от любопытных глаз и ушей убегая, но вот только она помнила все взгляды, что брат на тех двух стерв бросал, а на нее не смотрел так. Он тянулся к ним, их желал, она же лишь подругой рядом находилась; человеком, что слушать умел, и вопросы ненужные не задавал. Если она продолжит себя вести так, то Джонатан, чего доброго, как сестру ее полюбит; как настоящую, мать ее, сестру, а вовсе не как девушку.
Она должна была начать действия предпринимать, дать ему понять, что она женщина, которую можно, - необходимо просто!, - желать, и к которой он должен стремиться; взглядом каждый раз выискивать, да поближе оказаться пытаться. По ее планам, он должен был увлечься Хелен, а полюбить уже Клариссу.

Моргенштерн в комнату возвращается, пальто черное расстегнутым оставляя, да шарф на шею вешая; руки ее в перчатках мягких, следы от укусов почти зажили, но она все равно не рискует.

Я готова хоть на край света. — В шутливой форме, со смехом; она руки на груди скрестит, и с легким вызовом на Джонатана посмотрит, бровь одну слегка приподнимая.

Он портал рисует, а она завороженно следит за тем, как возникает в воздухе ангельская руна, да зависти не испытывает; ее брат не мог быть как все, он обязан был отличаться, так же как и она сама; и в такие моменты, когда Джонатан стило брал, да руны прежде никому неизвестные выводил, Клэри лишь гордость за брата испытывала, представляя, как смогут они путешествовать по всему миру, за день меняя несколько стран, городов тысячи.

Он в портал первым шагает, она же мешкает с долю секунды, вновь взгляд быстрый на дневник бросает, губу прикусит, взгляд злостью полыхнет, но Клэри пообещает себе добраться до него позже, а пока брата расспросить ненавязчиво, чтобы понять, на сколько там все действительно плохо; на сколько там все на самом деле правде соответствует.

Она из портала вылетает, - не выбегает, и даже по асфальту не скользит, - а вылетает, ибо поверхности твердой под ногами не чувствует, летит вперед, да брату в руки падает, за предплечья его хватаясь, и шипит едва раздраженно, когда боль резкую в лодыжке чувствует, да на ноги встает более твердо, на носочки приподнимется, ступней поврежденной повертит. Терпимо, не критично, через несколько минут само заживет, или она просто к боли привыкла, и чувствовать перестанет. Но стило не достанет, не нарисует Иратце; сильной выглядеть пожелает.
Ее взгляд снова с глазами Джонатана пересечется, его лицо окажется слишком близко, она дыхание его едва ли на своей коже ощутит, да вперед едва уловимо подастся, но замрет, остановится, и прошепчет, глаза опуская:

Спасибо, что подхватил.

Она снова улыбается, демоны ее душу на части дорывают, но Клэри пальчики расцепит, шаг назад сделает, расстояние увеличивая, словно все в порядке, и нет между ними никакой неловкости, лишь легкость дружеская. Она ведь Хелен, девушка заботливая, понимающая, а вовсе не влюбленная; она не Кларисса, что лишь желаниям своим потакать стремится, и если задать ей вопрос, для чего ей брат, она и ответ то сразу найти не сможет, просто свыкнув с мыслью, что так и должно быть в ее жизни; что он должен быть в ее жизни.

В следующий раз предупреждай заранее, чтобы я примерно знала, чего ожидать.

В ее глазах искорки смеха засверкают, голос звучит игриво, словно девушка его нарочно в шутку подначивает, да оборачивается, осматривается, и брови удивленно приподнимает. Место не слишком уединенное, но сейчас в этой части парка кроме них никого не было; а самое главное, что от Института как можно дальше; как можно дальше от мыслей об Изабель и этой, как ее, невыносимой Саммер, что постоянно всем своим видом лишь понять давала, что она лучше, она ближе, ведь они с детства знакомы, и она все о нем знает. Если бы Кларисса росла вместе с ними, то придушила бы вампиршу еще в песочнице, там же и закопала бы.

Ты знаешь, что по статистике здесь больше всего происходит нападений, и именно в ночное время. — Она оборачивается к брату, смеется игриво, и добавляет. — В прежние времена было мнение, что либо ты привез человека, которого нужно пристрелить и закопать, либо привезли тебя… — Она тихо смеется, легко касается ладонью его плеча. — Ладно. Я шучу. Наверное...

Игривый прищур глаз, задорный тон - все это дается Клариссе легко, хотя прежде это казалось практически невозможным. Видимо дело в том, что она наконец может почувствовать себя относительно свободной, рядом с братом, ощущая прилив легкости и теплоты. Возможно, эта ночь изменит ее жизнь, а возможно, что и не только ее.
Но она сделает пару шагов вперед, обернется к Джонатану, перчатки снимет, но руки в карманы пальто спрячет, да идти спиной вперед продолжит, взгляд с него не сводя озорной.

И часто ты сюда один выбираешься?

[indent] Расскажи мне, Джонатан, о твоих любимых местах, и мы вместе похороним в них твое прошлое; могилы каждому выроем, да прах над поверхностью развеем. Ты будешь рядом, когда сгорит этот мир дотла, крепко держа меня за руку, да взглядом пепелище обводя, ничуть не жалея. Ты будешь со мной до самого конца, Джонатан, ибо я не позволю тебе отойти, отвернуться. Ты примешь меня, свою сестру, такой, какая я есть, и я весь мир положу к твоим ногам; дотянуться до звезд помогу, до тех самых, до которых ты ни разу не долетал вместе с Изабель, или же с Саммер. Ты забудешь о каждой из них, и будешь видеть лишь меня. Ты уже видишь только меня, сейчас. Привыкай к этому, братец, ведь совсем скоро твоя жизнь изменится.

Отредактировано Clarissa Fairchild (2018-02-17 14:46:13)

+1

6

http://sf.uploads.ru/yiMuz.gif http://sh.uploads.ru/87NM2.gifОтражаюсь ли в твоих глазах тот я, что невидим?

А ночь тает в идеальной синеве, оттенках индигового, сиянии звездном.
После стен старинных, готических, вдруг воздух свежий, прохладный.
В час ночной, самый глубокий и темный, когда солнце спит покрывалами космическими укрытое, ему колыбельные поёт ветер тихий... Мир... Он, ведь, совсем другим становится. Не таким как прежде, совершенно особенным.
Умолкает даже вечно не спящий Нью Йорк, не слышно птиц и собак слишком радостных, нет громкоголосых детей, слишком озабоченных взрослых, туристов с камерами наперевес.
Будто в мир другой попадаешь, по-своему уютный, по-своему чужой, таинственный.
И ветки над головой шевелятся плавно, они листьями своими поют о чем-то, тайны рассказывают на том языке, что не известен людям, зародившийся прежде них, прежде сумеречных охотников, быть может даже прежде ангелов...
И в этот мир нырнуть, шагнуть в портал вихрем искр золотых раскручивающийся и окунуться в ночной воздух.

Джонатан прыгает, оборачивается.
Уж он-то уже начинает привыкать к тому, что до сих пор не до конца природу своих сил понимает, не умеет еще контролировать их правильно, вздыхает недовольно, укоряя самого себя за то, что не был достаточно внимателен. Поторопился.
Да только не об этом думать стоит.
Он Хелен подхватывает в руки подставленные, ловит ее с улыбкой, чуть шаг назад делает, чтобы опору оба не потеряли. И девушка падает неловко, явно не ожидающая такой мелкой пакости от своего спутника. Джонатан и сам не ожидал, тихо извиняется, говорит о том, что не рассчитывал на ошибку. Хоть и стоило бы. Недаром он из молодого поколения охотников самым рассудительным был, не даром ему свою спину было доверять безопасно. Но охотница улыбается, смеется в ответ, на Моргенштерна обиды не держит, только чуть отступает от него, будто не желает навязываться и производить впечатление не правильное.
А нефилим думает о том, как бы всё сложилось, если бы он ее раньше встретил. До Саммер и Иззи, до того как всё стало слишком сложно и запутано, просто до того, как... влюбился в другую?
Хелен ему нравилась.
Умная, добрая, сопереживающая и открытая, какая-то по-особенному тонкая. Решительнее чем Саммер, мягче чем Иззи, будто золотая середина. Её бы совершенной назвать, да только у всех свои недостатки и у Джонатана тоже. Он, быть может, когда-то Иззи полюбил как раз за то, что она была столь храброй, решительной, готовой в бой кинуться по первому зову, не останавливающаяся ни перед чем, бьющая, даже на тренировках, чуть ли не в силу полную. Она пламенем была ярким, собой заражала, странно что до того, как они сблизились, девушку еще никто не забрал себе. А может и пытались, да только не смогли. Характер у нее будто цыганский был, свободолюбивый, жесткий. Странно что с Джонатаном они и не ссорились даже...

Нефилим отвлекается от мыслей своих, охотнице улыбается, а потом тут же серьезным становится. Медленно кивает, смотрит прищурившись.

- Что же, в таком случае тебе стоит быть осторожнее. - Джонатан на Блэкторн смотрит так, будто роль демона играет или гангстера опасного, даже касается рукояти клинка к бедру прикрепленного. - Никто не знает куда ты ушла...

Вот только шутку свою Джонатан долго не держит, смеется, головой качает. Он опасности от спутницы не ощущает даже на подсознательном уровне и близость такую ничем объяснить не может. Только если бы кто-то просил бы представить ситуацию, в которой Хелен напала бы на него, он так и не сможет, разве что демон в нее вселится, как в Алека когда-то, как в Иззи...
И Джонатан плечами пожимает, идет вперед, да за спину Блэкторн поглядывает, на всякий случай, чтобы девушка случайно не напоролась на камень какой или преграду, чтобы не упала ненароком, не ушиблась. Вот только ей до этого дела никакого нет, она беззаботная, немного счастливая, совсем не сонная, будто энергии через край, даже пальто не застегивает, шарф свой так и оставляет свободно на шее висеть, не прячет кожу оголенную от ветра ночного да хитрого, что способен подкрасться близко и ужалить болезненно.

Они останавливаются у озера, Джонатан камешки с земли поднимает, плечами пожимает безразлично и запускает камушек прыгать по идеальному зеркалу воды лягушкой. Камень следы оставляет, быстро и высоко подпрыгивает, вертится, пока не тонет где-то посреди озера, оставляя идеально-ровные круги на поверхности. По глади рябь идет, блики фонарей на нем кружат и Джонатан думает о том, что покоя ему не дает что-то, какая-то догадка призрачная. И рядом с водой ему находиться будто бы неуютно, всё лезет в голову кошмар появившийся после падения в озеро Лин. Он видит себя, свое отражение, да выбраться никак не может, глотает воду отравленную, не тонет и не спасается, а со всех сторон в него мечи летят. Он просыпается всякий раз, как они близко оказываются, не плывут перед глазами багровые круги, да только непривычно зябко всякий раз, будто и впрямь из чужих ледяных вод выбрался вот-вот.

- Не очень, - отвечает он охотнице. - Раньше часто, вместе с Джослин. Кормили уток, разговаривали, она рассказывала мне что-нибудь. А потом просто стало не до того, быть может я вырос. После ее смерти... - Джонатан ненадолго замолкает, смотрит на второй камешек в своих пальцах, вертит его, а потом размахивается и вновь в воду запускает, прыгает тот лягушкой по воде и тонет там же, где и предшественник. - После ее смерти я совсем перестал тут бывать. Да и времени не было. - Он головой качает, встряхивается и переводит взгляд на Хелен, оборачивается к девушке и на ствол дерева облокачивается, руки в карманы джинсов прячет. - Еще я приходил сюда рисовать, писал акварели, но потом перестал. Это отвлекает, знаешь, толпы наблюдателей, туристов, кто-то вечно пытается сфотографировать или заглянуть через плечо, спросить что-нибудь. Впрочем однажды меня сфотографировал за работой какой-то модный художник, а потом пригласил на свою выставку. Там была большая черно-белая фотография, даже красиво.

Холодный ветерок рябью пробежался по воде и Джонатан внимательно оглядел девушку рядом. У нее рыжие волосы темными казались в лучах фонаря и вились огненным ореолом там, где свет на них ложился. Будто Леди Ночь, у нее кожа в ночи еще белее казалась и шея открытая, длинная, подставлена была воздуху излишне свежему. Нефилим ближе подошел к Блэкторн, руку протянул и коснулся края пальто.
- Знаешь, ты, ведь, замерзнуть можешь. - Он пуговичку на ее груди застегнул, а следом на талии. - А потом придется отпаивать тебя какао и просить проблемы подождать до твоего выздоровления. - Джонатан перекинул шарф через голову девушки, чтобы шею ее закрыть и аккуратно волосы из-под него вытащил. Они локонами легли красивыми и он невольно залюбовался охотницей. Ее бы как картину акварелью написать,  при дне солнечном, чтобы видно было как сияют волосы на свету, как на коже белой едва заметные веснушки выступают и глаза темные, большие и яркие, смотрят на мир, ему улыбаются. - Вот так.

Он отступил на шаг в сторону, глаза отвел, будто парковыми дорожками заинтересовался.
Не стоило так делать, глупо вышло. Пальто это, ветер, шарф... Джонатану не стоило приближаться к охотнице, в этом неправильное что-то было, будто нельзя так, будто забота его с двойным дном была и одно из них темным и мрачным казалось, лживым насквозь. Нефилим нахмурился, скрывая эмоции. Он и не сделал ничего, а уже себя виноватым почувствовал. Перед Иззи. За то, что разговаривает вот так запросто с прежде незнакомой Блэкторн, что ночью с ней на прогулку отправился, а теперь еще и заботливо одежду на ней поправляет. Будто свидание.
Не свидание.
Джонатан от девушки чуть в сторону отодвигается, зовет ее прочь от озера и руку на рукоять клинка опускает, будто так опору ощутить лучше получается.
А его, ведь, таким идеальным считали.. Он даже с тем почти смирился. Лучший и всегда вежливый, спокойный, собеседник приятный, окруженный друзьями и светом, с ангельской кровью чистой и насыщенной, столь сильной, что ему видения новых рун приходят, прежде никому не известных.
Идеальный Джонатан, из семей охотников, известных своей длинной историей. Он читал, рисовал и почти всё свободное время проводил с мечом в руке, если не в зале, так на практике. Готовил Иззи блюда изысканные иногда, шутили и смеялись, умели договариваться. О нет, Джонатан тоже умел злиться, ненавидеть, знал не по  наслышке каково это, когда руки кровью замараны, да только все равно образ держался. Может он в том виноват, может и впрямь эксперименты Валентина... Да вот только Джонатан идеальным не был. И хорошим тоже. Он своими улыбками врал близким, скрывал от них свои мысли, по крайней мере большую их часть, умел ненавидеть с самоотдачей полной, наговорил тем, кто был ему дорог, столько резкого... А уж с незнакомыми и вовсе не так уж легко сближался, принимал многих недоверчиво, грубо отвечал, если что-то не нравилось, особенно прежде, когда хуже себя контролировал. Даже странно что он так быстро с Хелен сошелся, что ей доверился...
И при этом опять себя вел так, как не стоило бы.
Не лучше ли было от девушки подальше держаться?
Спокойнее было бы...

И Джонатану бы отвести Хелен назад, в Институт, пожелать  ей спокойной ночи, хорошего дня... да только бы не проводить с ней времени столько. Опасно. И кто разберет почему?
Джонатан тему перевести хочет, поговорить не о себе, а о ней, да только все темы у него неправильные, слишком подходящие для ночи. Слишком не подходящие для Них.

- Хелен... Ты любишь кого-нибудь? Есть тот, кто для тебя дороже остальных, но с кем ты не можешь быть потому что сейчас вас слишком многое разделяет, слишком многое стоит между вами и ты не знаешь как с этим справиться?

Джонатан к озеру голову поворачивает, из груди воздух паром выходит, рассеивается на ветру, слова уносит в сторону воды и они тают на водной глади, скользят по ней как камни-лягушки. И нефилим думает, что в детстве всё было намного проще. Почему же с годами всё становится столь сложным, почему люди любят так все усложнять? Почему перестают говорить честно, искренне и правду. Почему вдруг чувства, что так легко было в детстве выражать, сейчас становятся покрытыми тайной, с губ слетать не желают? Почему мы сами строим стены?

- Почему мы перестаем честно признаваться друг другу? Думаем что нас не смогут понять, принять такими, какие мы есть?

А еще Джонатан задумывается о том, знает ли его сестра о его существовании? Вдруг она и понятия не имеет где он и что с ним, вдруг она очень далеко. Быть может она по-своему счастлива, быть может ей совсем не надо ничего от брата? Он видел ее следы в Нью Йорке, все подозревали, включая его, что она ищет Зеркало. Вот только зачем? Может такое случиться, что для нее вовсе и не в Зеркале было дело. Может у нее совершенно иные цели... Вот только если она здесь, если знает о брате, то почему не попыталась с ним встретиться? Ненавидит его? Потому и не ищет?
И нефилим выдыхает с воздухом беззвучно свои вопросы, они тают и остаются без ответа.
В час волка слишком темно становится, звезды на небе тают, прячутся и ко сну готовятся. Только Джонатану не спится, он свой покой потерял и нового не ищет.

+1

7

https://a.radikal.ru/a36/1802/fd/f20339fc15af.gif https://c.radikal.ru/c39/1802/bc/5a25c2c066e1.gif
I wanted everything I never had
Like the love that comes with life
I were envy and I hated it

У Клариссы по венам яд чернеющий, и ветер в голове.
Ночь ореолом темным окутывает, загадочности придает, да прячет в тени эмоции истинные. И может казаться, что глаза ее в темноте призывно сверкают, тайной некой заманивают; да она все шаг не замедляет, безмятежной кажется, энергией дышит.

У Клариссы мысли жестокие лицемерно за маской ласковой прячутся, и мотивы она свои скрывает; не спешит карты раскрывать, моментом наслаждается.

Она Лилит обещала с братом вернуться. Говорила, что он за ней последует, когда ближе узнает; и сама в это верила. Убеждена была, что сердце ее черное брат полюбит, потянется к душе ее израненной, да рядом стоять будет, пока она весь мир в руины превращает.
Моргенштерн все преграды на своем пути истребит, и о да, она знает, с чего начнет свои действия. Устранит все препятствия; у нее уже зреют планы в голове, она смерть вампирши практически чувствует. Интересно, догадывается ли вампирша об опасности, которую солнечная Хелен в себе скрывает? Чувствует ли сердечко мертвое, что совсем не долго ему в организме покоиться осталось? Наверное, все же что-то чувствует, Клэри взгляды эти замечает недоверчивые; может быть, что ревнивые; и ха! она этим лишь наслаждается. Нарочно еще более милой кажется, до скрежета на зубах, и вид делает, что не замечает грубости явной, да издевки в голосе, когда к ней одна из этих девушек обращается.

[indent] Девушки. До чего же слово мерзкое, противное. Они в его жизни лишним грузом висят, в болото затягивают, дышать не позволяют грудью полной. Они обе балласт, от которого избавляются. Как два котенка бракованные, которых утопить и не жалко. Ох, если бы мама только знала, каких усилий мне стоит сдерживаться, чтобы не разрубить их в мозаику.

А Кларисса улыбается игриво, брови изгибает едва насмешливо, и слова с губ ее задорных слетают; в глазах смех и прищур.

Это тебе осторожность соблюдать стоило бы… Я ведь лицо новое, и с тобой здесь наедине…

Она смеется, и к озеру оборачивается. Стоит чуть позади, ближе к воде не подходит. Не желает отражение свое вылавливать; лишь в сторону смотрит, треск едва слышный улавливая. В тени деревьев фигура медленно движется, ее тень практически неразличима в темноте, но Клэри слышит, и будто бы видит сквозь ночь, да совсем не беспокоится. В этот час бродяu очень много, и никто мешать им не станет. Никому нет дела до парочки молодой, что впечатление весьма понятное производит.

У нее взгляд темнеет, и за братом следит внимательно. Язык медленно губ касается, и ладони в карманах в кулаки сжимаются, сильнее ногтями в кожу впиваются; раны свежие, да едва затянувшиеся, заново прорывают. Она за его движениями пристально наблюдает, каждое слово впитывает, и улыбка фальшивая губ касается; улыбка та надменная, но в темноте незаметная и мимолетная. Она художника отыскать желает, да на след фотографии выйти. Понимает, что в интерьере ее спальни всегда чего-то недоставало, и сейчас все паззлы сложились в картину цельную. Она портрет брата желала, и его самого целиком получить жаждала.
Фактически кожей это желание чувствовала, что каждой мурашкой на его слова отзывалось, и электрическим разрядом по телу, что с ума сводил.

Да Клэри веки на мгновение смыкает, черноту из глаз убрать спешит, и уже свои зеленые глаза на Джонатана поднимает, едва вперед подается, ближе становится, и голову на бок склоняет. Она позволяет заботу проявить, и улыбается ласково. Улыбкой той интерес демонстрирует, взгляд то поднимет, то в сторону отведет, опустит, ресницами взмахивая. Она смущение на лицо призывает, и сглатывает медленно, выдыхает чуть громче, чем положено, и затем губы закусывает, в сторону смотрит, да торжество скрывает.

Если я заболею, то хочу, чтобы ты меня лечил.

Она его реакцию замечает, видит смятение в глазах, может даже смущение мимолетное, и от этого в ее душе надежда прочно укрепляет свои позиции; Кларисса верит в то, что брат может ею увлечься. Черноволосая с вампиршей ей не конкуренция, она легко их с пути уберет, а затем плечо доверчиво подставит брату, позволит выплакаться, да единственной в его жизни женщиной останется.

Лишь она должна мысли его занимать.
Она одна, а не толпа девиц, которые даже волоса на его голове не стоят.
Они вообще ничего не стоят, грош им цена, да клинок в сердце. И не понятно было одно, почему Моргенштерн снова о них думает, вспоминает, и злится невольно.
В ее голове лишь брат должен быть, и сейчас атмосфера подходящая для сближения. Вот только в сознании лишь мысли о том, как она его за руку хватает, и за собой утаскивает; лишь мысли о том, как они уже одни во всем мире, что огнем у их ног полыхает. И нет более никаких препятствий, лишь она, и ее руки, его ладони сжимающие.
Только так, и никак иначе.

Охотница за братом следует, по сторонам оглядывается, за тени взглядом цепляется, к звукам прислушивается. Она момент подходящий выжидает, расстояние между ними сократить жаждет до минимального; руки его коснуться, да к телу прижаться. Она собой его укутать хочет, позволить мягкость ее тела ощутить, да почувствовать, что она из плоти и крови состоит, и тело ее лишь его внимания жаждет. Да только прояви Клэри напористость, и лишь спугнула бы брата младшего, разрушила бы иллюзию доверительной дружбы, что меж ними так удачно складывалась.

И она о настоящей Хелен снова думает; их отношения вспоминает. Тогда никто не ходил вокруг да около, Клэри сама знаки внимания проявила, и златовласая ответила, не стала противиться интересу вспыхнувшему. Клэри ее утешала и опорой служила; она поцелуи дарила, и ответные получала. В ее душе ненависть черным зрела, но с Джонатаном все иначе было. Кларисса словно бы нарочно момент оттягивала, предвкушала; хотя сама жаждала сближения до потери сознания; и все о его губах думала. Ей улыбки его коснуться хотелось, ее причиной стать, да вздохом томным, что с губ сорвется.

И она румянец с щек сгоняет, взгляд опускает, когда вопрос брата сознания ее касается, мысли в голове вызывая разнообразные. И хочется ей за руку его схватить, встряхнуть да всю правду выложить; рассказать о том, что лишь его одного она любит, - в той извращенной форме, на которую вообще способна, - и лишь с ним она быть желает. Никто иной в этом мире значения не имеет никакого, все лишь эфемерное, мнимое, ложное. И его чувства к другим – тоже ложные, он сам еще этого не понимает, но тоже ее любит, лишь к ней одной тянется.

Клэри верит в мысли свои, да только не срывается; ураган в душе сдерживает, лишь во взгляде будто бы огонь на мгновение вспыхивает, да гаснет. У нее дыхание учащается нарочно, и голова в сторону повернута, чтобы волнение свое показать намеренно, будто бы слова ей с трудом даются, а воспоминания и вовсе не совсем приятны.

Нас разлучили давно. Он для меня больше, чем целая вселенная. И так далеко, что рукой не дотянуться. Но я не отпускаю надежд, что однажды мы будем вместе. Знаешь, — она оборачивается к брату, на губах улыбка легкая сияет, грустью отдает, — иногда мне кажется, что он обо мне уже не помнит. Что кто-то другой его мысли занимает, а вовсе не я, как это должно быть.

И ночь вокруг них тихая, темная; в свете фонаря лица ореолом загадочности окутаны, и Кларисса ничуть не жалеет о словах своих сказанных. Она не опасается, что своим признанием лишь Джонатана отталкивает. Не опасается, что если и есть в его душе чувства к ней, - а они должны быть, ну же!, - то от ее слов он лишь отогнать прочь все эмоции поспешит, решив, что не интересует солнечную Блэкторн, не засыпает она с мыслями о нем.

А Кларисса молчит с мгновение, в ее душе желания неистовые просыпаются, она шаг к брату делает, расстояние немного сокращает. И момент тот идеальный, она это сердцем чувствует. Все вокруг словно бы кричит об этом, и они так далеко от жизни прочей, наедине друг с другом, да она шаг первый сделать решает сама, не дожидается момента, когда он сам к ней потянется.
Она в себя верит, и в силы свои, что кровью разгоряченной по венам бегут, сердца касаются.

Возможно, что дело в страхе быть отвергнутой. В сомнениях…

Ее голос приглушен, она тишину ночную будто бы нарушить боится. И улыбка на губах появляется, Кларисса шаг вперед делает, кончиками пальцев куртки его касается, на носочки поднимается, и…

Она теплоту его губ чувствует, от мягкости едва не захлебывается; дыхание в горле застревает, а сердце не бьется более. У нее по венам эйфория расплавленная течет, и внутри все взрывается на мириады осколков разноцветных; мир казалось бы что плывет перед глазами потемневшими, да только не видно зрачков, они за ресницами опущенными скрыты. А душа ее к звездам летит, и в этот момент она цельной себя чувствует; так, как никогда себя еще не ощущала прежде.

И эмоция та – новая.

Она к брату ближе прижимается, и казалось бы что вечность поцелуй длится, но на деле же и доли секунды не проходит, как Кларисса от губ его с неохотой отрывается, и лицо тут же у него на груди прячет; выдыхает в ткань куртки, всем своим видом дикое смущение демонстрируя.

Извини. Я не знаю, что на меня нашло.

И слова у нее с губ шепотом срываются, она куртку его не отпускает, и сама не отходит; все так и стоит, к брату прижавшись, и не решается в глаза его посмотреть, якобы смущенная. Лишь плечи подрагивают, и смех с губ срывается. Она в шутку все оборачивает, сама над собой смеется, а в душе…
А в душе все торжествует, каждая клеточка ее тела им заполняется, его аромат впитывает. И Клэри не просто так отходить не спешит, истину за смущением прячет; она его запоминает, чтобы ночью каждую деталь мысленно воспроизвести, пережить каждую секунду во снах заново.

Обычно я более сдержанная. — Снова смех тихий, она все же отпускает брата, шаг от него делает, но в лицо не смотрит, отворачивается. На губах улыбка мрачная, торжествующая, в глазах чернота, но голос нежен, ласков, и смущением наполнен. — Я понимаю, что совсем некстати оказалась, и у тебя чувства к другой, и я… — Замолкает, вздрагивает, мысленно себя успокаивает. — Впрочем, не важно. Я по-прежнему другом твоим хочу быть.

И вот она уже оборачивается с улыбкой легкой, плечами пожимает; да только руками себя обхватывает, словно удержать на месте пытается, не позволяет себе же глупостей натворить.

А в голове стихия бушует.

Губы ее поцелуй помнят, и если языком по ним провести, то она брата вкус почувствует, тепло остаточное уловит, да боль практически физическую ощутит от невозможности повторить, стать еще ближе, чем прежде.
От невозможности кожи его коснуться ладонями, да вниманием завладеть полностью; губами завладеть его нежными, и сердцем, что только ей принадлежать должно полностью.

[indent] Ты моим еще станешь, Джонатан. В скором времени настоящую меня познать сумеешь, и не отвернешься, я знаю. Ты рядом будешь, и лишь меня во снах видеть начнешь. Лишь о моих губах ты мечтать должен, и моего тела коснуться жаждать. Поверь, мой дорогой братец, ты еще узнаешь сестричку свою настоящую. Близости с ней сам захочешь, да уйти не сможешь. Ты мой по праву рождения, и я лишь тебе принадлежу. Ты поймешь это очень скоро, я обещаю.

Отредактировано Clarissa Fairchild (2018-02-17 14:43:56)

+1

8

http://se.uploads.ru/eKSNh.gif http://s7.uploads.ru/mQF3q.gifЯ так боюсь потерять то, что люблю, что запрещаю себе любить.

Джонатану кажется, что он бессилен.
Полностью.
Абсолютно.

С самого рождения.

У него был отец, но он знал лишь ту часть его, что желала уничтожить дорогих Джонатану людей.
У него была сестра. Но в ней кровь демоническая, от которой не избавиться и все дорогие Джонатану люди говорят, что она - зло.
У него была мать. Но Джонатан не сумел спасти и ее.
Единственный его близкий родственник, близкий по крови, что был всегда рядом, поддерживал, помогал, подбадривал, заставляя двигаться вперед и становиться лучшим...исчез. Растворился туманом сверкающим где-то среди звезд неба ночного.
И Джонатан остался один.

Он не смог спасти мать. Его отец давно не нуждался в спасении, а сестра... сестра была где-то там, где у брата не было даже шанса хоть как-то ей помочь.

Что стоили по сравнению с этим личные проблемы и трудности? Всего лишь круги на воде, вот как этого камешка, что на воду был так метко отпущен...
Что стоили попытки разобраться в хаосе, ставшем в последнее время его жизнью, когда в действительно важных вещах он был бесполезен?
И это - столь пестуемая ангельская кровь, что в жилах его текла почти не разбавленной?
И это - вся его сила лучшего охотника, способного сражаться всеми видами известного оружия, открывать порталы, новые руны создавать будто бы по щелчку пальцев, да просто по мысли одной, от желания идущего прямо от сердца?
И Иззи прикладывала руку к груди, слушала сердцебиение глубокое и ровное. Она говорила, что настоящая его сила кроется здесь, что она не в знаниях о бое, не в движениях быстрых и не в новых неизведанных рунах. Его сила в том, что даже спустя годы и испытания, он по-прежнему оставался собой. Он по-прежнему продолжал бороться.
И что? Это - всё?
Какой в этом толк?
Умирали близкие, стирались из жизни дорогие сердцу люди, Джонатан читал дневники, в которых отец рассказывал о том, как Кларисса с легкостью расправлялась с теми, кто ей не нравился. И ни одного из них, при всех своих силах, Джонатан так и не спас...

Опустить свои глаза на ладони, увидеть как бегут тонкой сеточкой выступающие сухожилия и вены, почувствовать как длинные пальцы могут в мгновение стать несгибаемой сталью. Джонатан демону может голыми руками горло разорвать. И что? Кого эти руки спасли? Быть может не его сестра была проклята, а он сам?

Моргенштерн почти забывает о том, что находится с кем-то рядом. Совсем не благородный поступок. Он лишь краем уха слушает Хелен, да только глаза все еще вниз обращены в глубокой задумчивости.
Столько всего навалилось... А он, будто защищаясь, не о врагах думает, а о глупых личных драмах, таких бесполезных, таких...человеческих. И это - тоже ошибка. Только разве с сердцем глупым что-то сделаешь? Почему же оно, раз сильное такое, не может успокоиться?

Хелен навстречу подается, нефилим ее движение ощущает волной аромата, а следом - теплом. Горячие губы к его губам прижимаются, пальчики тонкие в куртку цепляются, будто силой ближе желая его привлечь и Моргенштерн замирает пораженный. Ему на мгновение кажется, что он будто бы слышит удар сердца чужого и оно с его собственным в такт сливается.
И разбивается.
Блэкторн отстраняется, прячет лицо на груди его и нефилим не успевает ни ответить, не оттолкнуть. Только, подобно изваянию, просто стоит с девушкой рядом, смотрит на её макушку рыжую и дыхание срывается с губ облачком пара.
Браво, Джонатан, ты ведешь себя как идиот.
Моргенштерн головой качнул в сторону, с удивлением смех чужой и немного печальный /за завесой веселья/ встречает.
- Я не...
Просто не знает что сказать. Руками разводит и едва заметно улыбается чуть виновато.
Он не свободен? Он не знает что сказать? Он не влюблен в другую? Что будет правдой в том, а что ложью? Джонатан уходя из Института, хотел подышать свежим воздухом, ночь свободную ощутить, из замкнутого круга вырваться, из стен, что давили со всех сторон. А в итоге...  не в новые ли попал?
Моргенштерн не умел быть как Джейс, что легко принимал чужую симпатию и так же легко из головы ее выбрасывал. Моргенштерн не умел быть как Алек, что с твердолобой уверенностью мог свои чувства скрывать годами и, будто столб несгибаемый, под любыми ветрами и грозами крепко держаться.
Моргенштерн чувства к себе принимал как ответственность.

И... наверное просто не стоило уходить из Института вместе с Хелен.
Теперь вкус ее губ на его губах остался, аромат ее пропитал истертую куртку.

Джонатан улыбается ободряюще и немного потерянно, стило достает и на спутницу смотрит немного вскользь, будто не желая на глазах ее концентрироваться. Наверное он просто не желает думать о том мгновении, когда так сильно ощутил удар сердца чужого как свой собственный.

- Думаю нам лучше вернуться в Институт.
Моргенштерн открывает портал и рукой взмахивает, позволяя в него первой пройти охотнице, а после и сам шагает.
Нет, он не трусит и не бежит. Спокойно провожает девушку до дверей ее комнат и опирается о стену рядом, руки прячет в карманах, будто так себя чем-то занять пытаясь. Глаза поднимает на собеседницу.
- Хелен... - Он тихо говорит. Утро слишком ранее и тени серые гуляют по старому зданию. - Не хочу оставлять недосказанность. - Джонатан губы свои облизывает и хмурится. Сказать вслух то, о чем думал, иногда тоже испытание ничуть не менее страшное, чем выйти впервые один на один с демоном: и силу чувствуешь и от напряжение не деться никуда. - Я не не хочу быть с тобой. Просто... наверное сейчас я просто ни с кем не хочу быть. - Он кивает, будто так слова свои собственные еще раз подтверждает. От стены отделяется и шаг в сторону делает.  Улыбка горькая губ касается мимолетно. Разве ему сейчас до отношений? - Я должен подумать о своей сестре. И о Зеркале. А остальное... не сейчас. Спокойной ночи.
Джонатан  разворачивается и в коридорах темных исчезает неслышной тенью.
Наверное ему даже становится чуточку легче.
Наверное он все же не зря отправился этой ночью с Хелен на улицы города.
Только вот... на его куртке до сих пор стыл Её аромат.

http://sh.uploads.ru/k3MhH.gif http://sg.uploads.ru/r2b34.gif Лучшая маскировка – это безразличие.

Глубокий вдох.

Удар.

Уклонение. Поворот.
Джонатан делает кувырок и рука выстреливает в цель стремительно и молниеносно.

Элиота не стало.
Моргенштерн помнил этого улыбчивого доброго мага, их с Джослин старого знакомого.
Нефилим помнил, как любил приходить в его лавку пропахшую пылью и историей, читать в уголочке или слушать рассказы чужие. Он помнил как оставался под присмотром Элиота в детстве и как он показывал ему маленькие магические фокусы, как смеялся и как был всегда отзывчив и приветлив. Не злился на ребенка, не возмущался, если приходилось проводить с ним время.
И охотник всё искал возможность вырваться и навестить колдуна, но.. не успел. Опять.
Их встреча состоялась в пыли знакомого уютного магазинчика, только вот Элиот не улыбался. На его глазах остались следы крови, он был изранен и сломан, будто кукла. Мага пытали перед тем как он прервал собственную жизни. Прервал, чтобы не выдать секрет.
Джонатан закрыл глаза своего старого друга и долго не мог отвести собственный. Иззи рядом сказала, что это сделал демон.

Но на самом деле он знал - это сделала его сестра.

Серия быстрых ударов, кривая самодовольная ухмылка и ловушка. Джонатан оказывается у противника за спиной и делает подножку.

Цветы были черными и засохшими. Так действовала проклятая кровь Клариссы. И это она... она убила Элиота, в некотором смысле... Видимо тоже желая найти Зеркало Смерти.
Моргенштерн тогда не хотел смотреть на Лайтвуд, только головой качнул, когда она вновь заговорила о том, что сестра его - зло. Нефилим остановил ее, твердо сказав, что должен разобраться во всем, а не делать поспешных выводов. Никто не знает как сильно влиял Валентин на Клариссу.
Хелен не вмешивалась. Просто слушала их, лишь после тихо сказала свое мнение, но Джонатан не стал продолжать разговор. Просто вышел из книжной лавки.
Раньше он бы позвонил Джослин. Теперь звонить было некому. У Элиота не было близких друзей, только Магнус и Дот, пожалуй... Стоило ли помочь с проведением похорон? И нефилим сжал кулаки и посмотрел на серое небо над городом. Быть может он был не прав защищая сестру, но... разве надежда - это не всё, что у него оставалось? Он должен был бороться. До самого конца.

Удар коленом в солнечное сплетение выбивает дыхание. Джонатан сгибается, но даже не морщится. Головой взмахивает, чужую ногу перехватывает и от себя отталкивает вверх, так, чтобы противник в воздухе перевернулся. Следом удар, уворот, бросок ногой, поворот и присесть, избегая удара, отклониться, избегая второго.

Теперь Дот.
Она была в безопасности Института, и им осталось дождаться только когда ее метка напитается нужной силой, чтобы отправиться за Зеркалом Смерти.
Свой гнев, боль и полный раздрай, Моргенштерн топил в тренировочном зале.

Он прижимает девушку коленом к полу, держит ее руки за спиной скованными. Она тихо выдыхает судорожно, охотник хватку ослабляет, отпускает Изабель и встать ей помогает. Настоящий бой. Сильный. Давно у них такого не было. Пожалуй оба пар сбросили лишний.
Джонатан стягивает мокрую майку, вытирает шею полотенцем и накидывает его на плечи.
- Ты пропустил несколько сильных ударов, Фэирчайлд.
Иззи ухмыляется самодовольно и дует в его лицо, заставляя зажмуриться на секунду. Моргенштерн на нее смотрит бровь выгнув.
- Ты так много лет меня не называла... - В голосе нет обиды, лишь констатация факта и в ответ Лайтвуд на то плечами передергивает. Семья нефилима стала их темой больной... И Джонатан рядом со своей бывшей возлюбленной присаживается на гимнастического козла. - Помнишь почему я взял фамилию отца?
Он к девушке голову поворачивает и улыбается мягко, об их общем прошлом напоминая. Лишь пара человек ту правду знали. Иззи вздыхает, пьет из бутылки с водой и Моргенштерну протягивает по-привычке.
- Потому что хотел очистить род Моргенштернов от пятен оставленных отцом. - "А теперь и сестрой" - застывает не высказанно в воздухе.
Джонатан пьет из бутылки, крышку закручивает и кивает в ответ подруге.
- Верно. Я не хотел быть Моргенштерном. Но стал им. Потому что это - часть меня. Это определенные обязательства и ответственность. Ты знаешь это тоже. Ты же - Лайтвуд.
Изабель вздыхает в ответ, наконец улыбается. Опирается на козла и кладет голову на плечо охотнику.
- Я знаю... Но все равно злюсь.. Ты потерял покой с тех пор, как всё это началось...
- Всё образуется, Из. - Нефилим накрывает ее руку своей и целует охотницу в макушку. Он знает - она хочет его поддержать. Только... с каких пор он стал тяжестью чувствовать чужую поддержку?
Рядом слышится чужой шаг. Их дружеское единение нарушает Хелен и Джонатан с места встает /даже слишком резко/. Невольно Моргенштерн думает о том, как давно она здесь, сколько видела и слышала? Только не спрашивает, здоровается с девушкой и наконец натягивает майку. Перед Изабель, знавшей его годами, бывшей с ним вместе, скрывать было нечего. С Хелен Джонатан чувствовал себя... неуютно? Будто поступал так, как не должен был, а все равно поступал так. Будто они не должны были находиться рядом друг с другом, но... находились.

И Джонатан кивает Лайтвуд и выходит вместе с Хелен из тренировочного зала.
- Ты хотела что-то сообщить? - Он с вниманием на девушку смотрит, с таким отзывчивым и теплым, будто своим светом хочет загладить эту сцену дурацкую и явно не так понятую. - Я должен уйти буду, но.. когда вернусь, то можем поговорить. Что скажешь?

Моргенштерн поправляет горло майки прилипшей к телу еще горячему, хмурится недовольно и оглядывается, когда слышит голос Алека, что зовет его к Дот. На Хелен Лайтвуд смотрит подозрительно, как и на всех новеньких, ее в поиски Зеркала он не включал, но и старался проявить в должной мере вежливость, будто бы извиняясь за собственную строгость. Джонатан кивает другу и застывает напротив Блэкторн.
Он держится на расстоянии. Казалось бы, не более метра, но и этого расстояния кажется недостаточно.  Хелен слишком казалась...родной и от этого чувства к едва знакомой охотнице было не по себе.

+1

9

https://a.radikal.ru/a36/1802/5c/98e6644237f6.gif
It's time to get the chains out
Is your tongue tied up?
Cause this is my ground
And I'm dangerous

Легкая улыбка на губах слишком легко дается.

Кларисса привыкла играть на публику, эмоции истинные скрывать за мимикой фальшивой; маски на себя примеряя, в то время как внутри все пылает.
Пламя обжигающее от кончиков пальцев на ногах по телу медленно ползет вверх, к макушке подбирается, и следы позади оставляет из мурашек неприятные, слишком уж ощутимые для сердца черного.

Она едва себя сдерживает, чтобы ладошки в кулачки не сжать, и кровь черная в венах закипает медленно, очень медленно; тошнота к горлу подступает, Кларисса сглатывает, и перед глазами все мутнеет от злости, темнеет, да если бы не косяк дверной, она бы как пьяная шататься начала, ногтями в дерево впиваясь яростно, да дыханию позволяя тяжелому с губ сорваться.

Но то лишь внутри все, внешне же Клэри легким румянцем покрывается, - от злости! да пусть думает, что от смущения, - и взгляд от Джонатана отводит, плечиками пожимает и губы кусает.
Она стену разворотить хочет, а после руками голыми горло охотницы Лайтвуд разорвать. И брызнула бы кровь горячая в стороны, на лицо попала, на губы, и смех Клариссы безумный еще долго бы в стенах Института эхом гулял, словно ветер заблудший.

Я понимаю.

Ее голос тихий, словно кто-то подслушать может, не правильно каждую букву истолковать. И от брата неуверенностью веет, Моргенштерн расстояние сократить желает, руки коснуться ободряюще, в ладонях горячих его пальцы сжать, и сказать слова о том, что она терпением наполнена, и ждать его будет столько, сколько потребуется; да всегда рядом с ним останется, не бросит и не предаст, как весь мир вокруг чуждый, враждебно настроенный.

Но вместо этого слова с губ иные срываются.

Сестра. Зеркало. Это важнее. Я знаю.

Она в след ему смотрит, взглядом спину провожает, в взгляд тот – демонический, черный.
Черной дырой глаза сияют, и воздух вокруг Клариссы словно холоднее на пару градусов становится. Улыбка на губах ласковая, но жестоким оскалом сменяется, и мысли в голове мрачные.

Она о брате думает часто, и эта минута не исключение.

[indent] Сестра важнее, Джонатан. Я рада, что ты это понимаешь. И совсем скоро ты узнаешь, что она рядом все это время была, заботой своей тебя окружая, вниманием. А пока же о Хелен думай, и поцелуй тот вспоминай. Я подожду. Я умею ждать, Джонатан.

Кларисса губ своих касается, и в спальне скрывается. У нее в Институте дела неоконченные, и брат, что с каждым днем все желаннее становится.

А ярость ту сдерживать все тяжелее; Клэри лишь с Джейсом тренируется, да флиртует с охотником ненавязчиво. Она Джонатану дает понять, что забыла уже о поцелуе том, и по прежнему лишь другом ему быть желает. Но взгляды иногда на него вовсе не дружественные бросает, губы облизывает, когда он якобы не видит, и специально к нему ближе не подходит, на расстоянии держится.
Она Джейсу улыбается, и как-то раз слишком поздно с ним в Институт заходит, намеренно под руку держит, и смеется нарочито громко; счастливо. И Джонатана в коридоре нефилимы встретят, Кларисса стушуется, покраснеет, и к Джейсу обернется, поцелует охотника в щеку, спокойной ночи желая, а сама же с брата взгляда не сводит, Джейса целует но на Джонатана смотрит с мгновение, его взгляд ответный ловит, и лишь затем свои глаза отводит; разворачивается, в сторону спальни своей уходит, бедрами легко покачивая.

Знает, что взгляд Джейса к ней прикован; Джонатану понять дает, что она может нравиться кому-то другому.

Она брата запутать старается, с толку сбить его желает, а в душе все кипит, все бушует.
Кларисса своим «друзьям» улыбается, мысленно же каждого по отдельности видит, как впиваются ногти длинные в кожу нежную, и стекает кровь алая по рукам ее белоснежным, нити после себя на коже оставляя манящие.

Она в крови их однажды искупается.
Да не одна, а с братом в компании.
Она его всему обучит, и наслаждаться болью чужой он так же станет. Она на его устах улыбку дьявольскую еще увидит, и улыбка та его лишь ей принадлежать будет, как и губы его; как он сам целиком.

В ее власти окажется.
Лишь о ней одной думать будет, да ночами стремиться лишь ее тело возле себя ощутить.
Она его с ума сводить будет, и поцелуи ее – для него кислородом станут.

А, быть может, наркотиком.

И Кларисса с улыбкой легкой в дела погружается.
Позволяет Валентину в свое прощение поверить.
Союз с ним заключает для видимости, сама же лишь братом одержимая.
И за зеркалом охоту открывает, интереса ради, забавы. Не желает, чтобы оно в руки к Лайтвуд попало, недостойны охотники этой реликвии столь ценной касаться.

Или цели Кларисса свои все же преследует?
Говорят, что Ангел любое желание исполнить может.

▪ ▪ ▪ ▪ ▪ ▪
https://a.radikal.ru/a04/1802/55/a0c7ed8d4982.gif
And you can get out
But it's all about me tonight

Сердце темное пару ударов пропустит, и замрет. Она дыхание в груди задерживает, да к стене плечом прислоняется. Из-за угла выглядывает осторожно, и за двумя охотниками следит пристально, но лишь одного видит.
Мышцы его под кожей перекатываются, и Клэри покалывание в пальцах чувствует, она фактически ощущает мягкость кожи мужской, и то, как медленно ведет пальчиками вдоль рун начертанных. И вздох с губ судорожный срывается, язычком розовым губы в миг пересохшие облизывает, да моргает пару раз, в себя приходя.

Лайтвуд на брате взгляд задерживает, она тоже его торс обнаженный изучает, и Кларисса едва ли не видит, как исходят от охотницы черноволосой флюиды, желание в воздухе повисает, и она намеренно рядом садится; намеренно голову на его плечо склоняет. Слишком близко. Слишком интимно.

И взгляд у Моргенштерн снова демонический, она веки сжимает, пару глубоких вдохов делает, и в себя приходит на мгновение. Ей безразличие демонстрировать сложно, и кажется, что эмоции все на лице написаны. Да только невозможно это, Кларисса слишком хорошо чувствами манипулировать умеет; за столько лет в Эдоме научилась лицо держать за маской плотной.

Но брат все ее барьеры рушил.
И близость с Лайтвуд последней каплей становится.

[indent] Ты говорил, что ни с кем быть не хочешь. Но от меня ничего не скрыть, Джонатан, братец мой дорогой. И теперь у меня просто выбора не остается. Ты исчерпал лимит моего терпения.

Она шаг вперед делает, каблуками небольшими стучит намеренно, о себе знать дает специально, да торжество в глубине глаз на миг проскальзывает, на движения резкие реагирует бессознательно.
Он близости с Лайтвуд смущается, и Клариссе от этого легко становится, приятно.

Я… Да, хорошо. Давай после. Например, вечером я зайду к тебе?

Она губы кусает, плечиками ведет неуверенно, и на кивок утвердительный улыбкой отвечает открытой, ненавязчивой.
Хелен златовласая солнечные лучи излучает, она теплом всех окутывает, и рядом с ней легко должно быть, комфортно. Кларисса помнила, какой настоящая Хелен Блэкторн была, и от ее света Моргенштерн едва ли не тошнило по пять раз в день. И перенять тот свет сложно было, однако у нее получилось. Ей удалось такой же солнечной стать, что даже сама Блэкторн однажды это заметила.

А Кларисса в спину брата смотрит, - снова, - да лишь с мгновение. И затем разворачивается на каблуках, Институт покидает. Ей подготовиться нужно, момент удобный выбрать, да в квартире собственной все к приходу брата подготовить, чтобы он комфортно себя на новом месте ощутил, и с мыслью свыкнуться смог, что сестра его рядом отныне всегда будет.

И союз тот проклятием для всего мира обернется, но для брата она сама спасением станет, надеждой последней.

Парк светом ярким озаряется, выскакивают из портала охотников двое, и ведьма в комплекте. Кларисса со своего места наблюдает с улыбкой мрачной, торжествующей, - она в тени деревьев прячется, руки на груди сложив да брови изогнув саркастично, - и Отреченные с другой стороны появляются, окружают охотников.

Их больше, Кларисса постаралась на славу, в клуб ночной неподалеку зашла, да свою личную армию создала. Они для отвлечения нужны были, а целью ее зеркало служило, да брат, который так удачно вдали от Института оказался.

Клэри наблюдает за боем еще с мгновение, ленивая ухмылка на губах, и взгляд с охотников на ногти собственные смещается; она ждет. Ждет, когда момент подходящий наступит.
И в момент следующий уже подле ведьмы оказывается, оглушает ударом одним, да к Изабель оборачивается. В крови Моргенштерн яд с адреналином смешивается, и движения ее демонически быстрые, точные; свалить с ног и лишить сознания слишком просто, просто от нее не ждут подобного.

А кольцо отреченных сужается, Джонатан один в его центре остается; Клэри не уверена, заметил ли он ее действия против Изабель и ведьмы той, да не рискует, огибает круг, и сзади нападет, рукоятью клинка его затылка касаясь, да тут же подхватывая, не позволяя упасть на землю твердую.

Брат для нее – что драгоценность редкостная.

Она его поддерживает, хоть и поза та неудобная, но его рука через ее голову перекинута, а взгляд Моргенштерн к черноволосой охотнице возвращается. Убить ее сейчас – возможность исключительная, да только брата из рук выпускать все же не хочется.
Клэри кольцо на пальце вертит, и в следующий момент в квартире оказывается.

Там – Валентин едва со стула не падает, и в миг следующий уже подле детей своих оказывается, сына перехватывает, и помогает наверх его отнести, оковами особыми заковать, чтобы вырваться не смог; а Клэри одежду с брата верхнюю снимает, одеялом заботливо накрывает, и губ в поцелуе легком касается; невесомо, едва ощутимо.

Она за стаканом воды спустится, и снова в комнату брата вернется. На ней платье цвета вина красного, выдержанного, и волосы свободно распущены по плечам и спине. На губах улыбка спокойная, удовлетворенная, и Кларисса в кресле напротив кровати сидит, с брата взгляд не сводит, да лишь вид делает, что чтением увлечена.
Она за час последний ни единой страницы не перевернула, в себя погруженная, в мысли. И сердечко ее надеждой полнится. Она реакцию брата узнать желает, и слишком часто губы пухлые облизывает.
Его могли уже хватиться в Институте, да только не волновало это Моргенштерн. Все прочие заботы на второй план отошли, и сейчас она лишь о брате думать могла.

О том, что получила наконец то, о чем так долго мечтала.

Легкое шевеление на кровати, Клэри взгляд поднимает; улыбка на губах появляется, и книга уже захлопнула.

Очнулся наконец. — В голосе – радость, а Клэри с кресла поднимается, к кровати подходит, и стакан с тумбочки берет. — Пить хочешь?

Она воду к губам Джонатана подносит, наклоняет да глоток сделать позволяет, заботу проявляет, участие.
В ее глаза умиротворение плещется, и Кларисса на край кровати опускается, волосы со лба брата убирает заботливо; ведет подушечками пальцев по коже нежной, скул касается, подбородка.

Понимаю, у тебя вопросов масса скопилась, и я на каждый отвечу. Но пока что тебе знать стоит, что кричать бесполезно, пытаться высвободиться – тоже. Я лишь твое желание исполняю. Ты ведь хотел отыскать сестру, и вот она я, всегда рядом с тобой была.

Кларисса ниже склоняется, губами лба брата касается ласково, и улыбка на губах ее – солнечная, как у Хелен сияет. Да только с торжеством мрачным смешивается, и Клэри смеется тихо, взгляда от Джонатана не отводит.

Она его желала.
Она его почти получила.

Отредактировано Clarissa Fairchild (2018-03-29 02:49:19)

+1

10

http://s8.uploads.ru/FWawN.gif http://sa.uploads.ru/Ew1Kg.gifА теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь;
но любовь из них больше.

Ему снилась вода....
Она забиралась в горло.
Легкие топила, заполняла вены и проникала в разум.
Кругом была только вода и далекий свет тусклого солнца сквозь прозрачно-синий.
Он смотрел вверх, пытался выплыть к свету, но у него не получалось. Чем больше усилие - тем глубже ко дну. Вода заполняла все, вода темной неизвестностью жила под ногами и кислород больше не рвался из легких. Дыхание исчезло, борьба бесполезна.
Джонатан на мгновение закрывает глаза и перестает сопротивляться.
Он не дышит. Он уже мертв. Всё уже закончилось.
Звуки погасли, мир растворился.
Нефилим открывает глаза и в толще воды видит собственное отражение, руку протягивает иии...

в д о х

Что произошло?

Они отправились в парк искать Зеркало.
Иззи и Дот были с ним. Джонатан помнил, что обратил внимание на фонтанную скульптурную группу и сказал что-то Лайтвуд о том, что раньше часто с Джослин они гуляли здесь, а потом... Кажется Моргенштерн что-то начал понимать. Подошел к статуе, Иззи обнажила клинок, на всякий случай, пока охотник пытался понять где может быть спрятан артефакт и что-то случилось. Начался бой, откуда-то появилось множество Помраченных и Иззи крикнула, что необходимо забрать Зеркало, во что бы то ни стало. Джонатан так и сделал, отвлекся, пока его спутники справлялись сами, выудил маленький предмет из тайника и кажется даже успел заглянуть в него на мгновение, а потом послышался чей-то крик и мир померк перед глазами.

Сейчас затылок нещадно болел. Видимо кто-то сильно ударил по нему, вырубая нефилима. Странно что не убили на месте, это было бы логично. Неужели Валентин выследил их? Тогда понятно, что тот решил приберечь сына напоследок, в конце концов какое-то извращенное понимание родства у него было...

Джонатан морщится и открывает глаза с трудом, яркий свет из окна ослепляет.
Он шипит, пытаясь распрямиться и голова взрывается болью. Медленно возвращаются воспоминания, медленно восстанавливается сон в голове недавний и Моргенштерн наконец понимает что так долго пытался подсказать ему ангел все это время. Итуриэль направлял его, сказав что Кларисса жива, а потом...ведь это его заслуга - все те ночные кошмары, все те попытки наконец разобраться в том, что же представляет собой Зеркало Смерти. Джонатан мог быть и более догадлив. Теперь он злится на себя и отчаянно дергается, желая встать. Сейчас, когда наконец ответы получены, нужно скорее решать как поступить с открывшимися знаниями, предупредить остальных, узнать все ли в порядке, но раз он жив и в постели, значит им удалось вырваться, верно?
Только вот встать не удается. От подушек тоже оторваться толком не получается.
Джонатан к свету наконец привыкает, в глазах перестает двоиться и он понимает, что руки его в оковах, да таких, что не сбросишь за мгновение, не разорвешь цепи магические. Но Хелен... это же Хелен рядом, верно?!
Моргенштерн смотрит как девушка медленно подходит ближе, садится рядом, воду подает. Да только не пьет. Он губы смыкает крепко, смотрит на мигая на охотницу и за маской улыбки доброй просвечивает самодовольная и жесткая - настоящая.
Ему спросить хочется что происходит, что случилось и почему он связан. В чем дело, Хелен, в чем?
Да только вопросы в горле застревают, он их тут же забывает, в голос сестры вслушиваясь.

Сестра.

Ну конечно же.
Теперь все на свои места наконец становится.
И Моргенштерн потрясенный смотрит на девушку, губы крепко сжимает да косая усмешка неприятная невольно на них появляется. Он щурится и еще раз в своих оковах дергается, будто проверяя их.
Интерьер незнакомый, это явно не Институт. И девушка рядом - не Хелен Блэкторн, совсем не она... Стоило догадаться раньше, Джонатан? Почему же ты собственным предчувствиям опять не поверил, почему правду отказывался замечать, что все это время прямо под носом была?
И правда. С чего бы ему было подумать, что Кларисса Моргенштерн в Институт явится, что признается в том, кто она такая, что захочет со всеми подружиться и...что своего собственного брата зачем-то поцелует. Зачем?
Он головой качает и на сестру смотрит. Она больше не прячет блеск в глазах черных, не прячется за добрыми улыбками и жесты ее, хоть уже такие знакомые, кажутся резче, жестче, будто вся наносная мягкость и плавность, как краска, с них слезла. Не Хелен. Кларисса. Охотница, с которой он подружился, с которой гулял поздней ночью по парку, вместе тренировался и в миссии ходил, была вовсе не той, за кого себя выдавала. Она пришла в Институт и втерлась в доверие, искала Зеркало, убила Элиота, и Хелен.... Наверное она убила Хелен...
Джонатану становится горько. То, что писал Валентин про свою дочь - правда страшная. Это он, он сам, Джонатан, себя обманывал, представлял что сестра не станет совершать те злодеяния, что ей приписывались, что все это - лишь чужое мнение и на деле она не так отравлена, как все хотели бы думать. Но сейчас, видя как улыбается Хелен Кларисса, Моргенштерн понимал, что хотя бы одну битву, но он все же проиграл. И глупая надежда что сестрой отец манипулирует, заставляя делать то, чего она не желает, таяла в воздухе вместе с болью от предательства и страхом за близких.
- Что с Иззи и Дот? Где они?

Она обещала ответить на его вопросы - значит пусть отвечает.
Джонатан на сестру смотрит прямо и спокойно, не позволяет эмоциям наружу прорваться, только когда Кларисса его в лоб целует, все же дергается отчаянно сильно в цепях, то ли желая оттолкнуть сестру, то ли ударить. Если сейчас здесь, в этом чертовом доме, где-то мучается Иззи или Дот, то он никогда больше ее не простит, никогда не поверит более сестре и ничто не заставит его думать, что ее еще можно спасти. Если Изабель Лайтвуд мертва, значит и Кларисса не проживет долго.
Видимо сестра что-то понимает.
По крайней мере отвечает на вопрос и в голосе ее ненависть сквозит неприкрытая, она эмоции свои больше не сдерживает, тайну не хранит за улыбками солнечными и все они в яд превращаются. Джонатан на сестру смотрит и видит лицо знакомое, да только уже не то совсем, будто всё то время он на отражение смотрел, а теперь к оригиналу повернулся и все вроде как прежним осталось, а другим совсем стало. Нефилим глаза опускает вниз, кивает слабо и выдыхает тихо. Словам Клариссы он верит и облегчение скрыть не удается. Живы. Слава Ризиэлю, живы. Радость свою он ресницами скрывает, тушит тенью от век, давит сжатыми кулаками.
Если они не здесь, если живы, это уже хорошо. Пусть только будут в безопасности, пусть только доберутся до дома, а остальное... он как-нибудь справится. В конце концов Валентин и Кларисса - его семья, если и пожелают убить его, так хотя бы не сразу. Хотели бы - уже бы это сделали, а значит он еще нужен, пусть даже ради Зеркала, ведь наверняка, отец поймет что это - подделка. Рано или поздно, но поймет.
И Джонатан плечи разминает, своими движениями себе будто бы время подумать дает, да только улыбка горькая и тихая на губах сама собой появляется. Он на сестру не смотрит, говорит негромко, только знает что девушка все равно его слышит.
- Ты убила Элиота, - а после соболезновала мне, - и Хелен... Полагаю Хелен тоже мертва?
Моргенштерн заставляет себя посмотреть на Клариссу, в глаза ее заглянуть, да только с тьмой ее встречается. Вспоминает их разговоры, смех тихий, как обменивались шутками, как о книгах говорили и о людях близких. Откуда же знать ему было, что совсем не то имела она ввиду, разговаривая о тех, кто важен для нее. Сколько лжи в тех словах было и сколько правды? Он был тем человеком, до которого она не могла дотянуться, сколько бы не пыталась или просто слова о нем были выдумкой ради того чтобы сблизиться? Шла в бой Кларисса плечом к плечу с Джонатаном потому что и впрямь хотела брата узнать хоть немного, или переживая что он погибнет в какой-нибудь глупой стычке с демонами /нефилимы умирают так рано/, не успев отыскать Зеркало Смерти? Сколько она отравляла его своим обманом, как теперь он должен ее слова воспринимать? А главное: зачем он теперь ей был нужен? Что она хочет от него?

Разочарование пропитывает кровь, она кислит на кончике языка.

Джонатан головой качает, от рук сестры увернуться пытается и голову назад откидывает, подбородок вздергивая, будто бы так возможно избежать тонких пальцев белых на своей коже. Движение это интуитивное в глазах Клариссы гневом отражается, сползают осколки лживой Хелен Блэкторн, будто иссохшая старая кожа змеиная.
Он выдыхает медленно, но на виске вена пульсирует, с головой выдает охотника.
Движения сестры, ее взгляд горящий, ему кажутся странными. Будто бы поцелуй ее тот был не игрой вовсе, будто бы с маской вместе фальшивое желание никуда не исчезло и Кларисса /родная сестра/ на него смотрела жадно, изучающе, собственнически. Что творилось у нее в голове? Зачем вообще понадобилось его сковывать? Она и впрямь так боялась, что Джонатан нападет теперь, без разговоров и попыток разобраться в происходящем? Не доверяла ему, это понятно, но неужели настолько? Какие мысли кровь демоническая нашептывала сестре его и с какими из них ее брату теперь предстоит бороться?
- Что же, вопросов не так много как тебе кажется. - Он головой качает и в окно смотрит, пытаясь понять где они находятся, да только отсюда лишь осколок неба видно и деревья, птиц куда-то вспорхнувших, лучи солнца теплого. - Планируешь меня связанным держать до смерти?
Он внимание к цепям привлекает, руками поводит, чтобы они звякнули в воздухе, как напоминание о том, что при всей своей показной и мнимой мягкости Кларисса вовсе не была так уж гостеприимна. Смотрит на сестру, а после на запястье в оковах и голову назад откидывает, смеется тихо и горько, взглядом потолок изучает.
- Я думал что между нами много общего и что я могу быть важен для тебя. - Джонатан головой качает и смех с губ срывается вместе с выдохом. Он давит на эмоции сестры, будто проверить желая ее мысли настоящие, какова реакция будет на слова его.  - А ведь ты мне и вправду нравилась... - Слова эти удивлением звучат, нефилим и впрямь понимает что правду говорит и рыжеволосая охотница была ему симпатичная. Иногда он задумывался о том, что наверное мог бы быть с ней со временем, когда все разрешится и пройдет достаточно времени... Кто знает? Только теперь это становилось не важным. Улыбка исчезает с его губ, разочарованием его слова оборачиваются и он хочет зацепить сестру, хоть так отомстить за несчастную незнакомую Блэкторн, которую и не встретит теперь никогда. Он бы попросил у Хелен прощение за то, что сделала сестра его, да только знает - теперь невозможно уже это. - Впрочем нет. Не ты. Мне нравилась Хелен Блэкторн. И она не была моей сестрой. - Он в цепях дергается, головой качает и вперед подается насколько возможно, будто желая обнять девушку, остановить ее от глупостей, предотвратить беды. И голос умоляет ее, мягким становится, доверительным. Джонатан просто пытается надеяться, что все еще можно исправить, что так просто не допустить будущих смертей, войн и жертв. Сестра просто должна одуматься и он рядом с ней будет, как и обещал. - Клэри, развяжи меня. Давай вернемся в Институт вместе, я ничего не расскажу, мы сможем все исправить. Ты же моя сестра...
И в голосе смесь отчаяния и надежды просыпается, он руки пытается протянуть навстречу девушке, обнять ее, к себе прижать и успокоить. Собой от влияния Валентина избавить, помочь ей и защитить ото всех кто скажет что-то против. Ведь Кларисса имела значение, она и правда его имела. И пускай убивала, пускай в ней была кровь демоническая, но...она же часть его, семья его...

+1

11

OneRepublic - Secrets (Saxophone)
https://c.radikal.ru/c02/1802/a7/27413b1a89a0.gif https://d.radikal.ru/d34/1802/6d/bf25e70a2ab2.gif
Попробуй избавиться от правды,
От той, за которую ты сражался в юности,
Потому что это всего лишь игра.

Э м о ц и и

Они на лице потрясением проявляются, с неприязнью смешиваются, и Кларисса впитывает их словно губка. Она от брата иной реакции ждала; на радость не надеялась; но все же ожидала, что он иначе к ее появлению отнесется, и проскочит в глубине глаз теплота да надежда на семьи воссоединение.

Но Джонатан губы сжимает, и Клэри порыв гнева сдерживает; с трудом улыбку на лице сохраняет, что застыла словно нарисованная. Она ударить брата хочет, в чувства привести, за плечи схватить и встряхнуть, чтобы наваждение стереть, и мысли лишние прочь из головы.

Он должен был к ней потянуться, удивление приятное на лице отразилось бы, и она возможно иную тактику общения бы избрала. Отпустила бы сразу.

Но вместо эмоций ожидаемых, да вопросов, на которые Кларисса уже мысленно ответила давно, с губ Джонатана совсем иные слова срываются, да имена паршивые, никчемые, и совсем сейчас ненужные.

Он должен был, - да просто обязан!, - ее имя произнести на выдохе, и улыбнуться с теплотой своей ангельской, чтобы от улыбки в комнате еще светлее стало, солнечнее. И Кларисса в ответ улыбалась бы ласково.
Но вместо этого на ее губах ухмылка жестокая, и ненавистью взгляд полыхает, темнеет от злости, да губы в линию тонкую сжимаются. Она бы убила охотницу ту, да ведьму к праотцам отправила, если бы не мысли о брате, желание поскорее с ним наедине остаться, и слова, что на самом краю сознания бились: он бы никогда не простил смерть Лайтвуд.
Лишь поэтому охотница жива осталась, хоть и с ушибами от рук дьявольских. Но об этом Джонатану знать необязательно, и Клэри лишь кратко сообщает о том, что они обе живы.

Живы, пока она не передумает.

Но и эти слова лишь в голове эхом отзываются, а Кларисса морщится на мгновение, улыбку на лицо возвращает. Вопросы брата очевидны, да все же она к другим готовилась.

За время, что она с ним рядом пробыла, Клариссе казалось, что брат по ней скучает, найти желает; он сам не раз утверждал, что надеется на шанс спасти сестру, что не верит в ее зло. И теперь, когда сестра с ним рядом, но лишь ради их общей безопасности брата скованным держит, он же морщится неприязненно, да головой вертит, будто бы сестринские прикосновения ему противны.

[indent] Неприятны? Невыносимы? Скажи же уже, Джонатан, что сестру ты искал лишь для того, чтобы самого себя успокоить. Нужна я тебе была? Сомневаюсь. Иначе где же твоя радость? Почему вместо имени своего я их имена слышу?

Клэри едва ли не срывается, на миг глаза прикрывает, черноту прячет, да вдох делает, успокаивается.

Лилит была права.

Черт возьми, мама ведь предупреждала, что не будет радушием встреча эта наполнена, да не протянет брат руки к ней, не улыбнется ласково. Он не сможет понять ее душу мятежную, да кровь дьявольскую, что по венам текла.
Он лишь говорить мог, что сестра нужна ему, что о семье он мечтает, да только когда семья рядом оказалась – все слова в миг иллюзией обернулись, фантомом неким, воспоминанием мнимым.

Так сестру не встречают.
На нее так не смотрят.

Он ведь ее мертвой считал, оплакивал, прядь волос бережно хранил, башмачок детский обгоревший немного; и возможно лишь образом придуманным жил, в реальность смотреть отказываясь.
Представлял, что Кларисса другая, что света в ней больше; да разве сейчас его мало? Когда солнце в спину светит, в волосах бликами застревает, и окутывает голову рыжую сиянием золотисто-медным.

Разве не была она сейчас на ангела похожа, что с небес спустился ради него одного?

Да только Клэри падшей была, с крыльями обрезанными еще до рождения; и к брату не совсем с желаниями сестринскими тянулась. Поцелуй тот помнила, и повторить хотела. Свои права на брата утвердить.
Метку на коже его вечную оставить.

Но лишь плечами пожимает, и улыбается ласково, обманчиво. Если присмотреться, то заметно будет, как быстро пульсирует жилка на шее, раздражение выдает, что терпением сдерживается, эмоциями сильными.
Кларисса как ураган бушующий, но в пространстве замкнутом. Внутри нее все искрит, все пылает, а она ногу на ногу закидывает, да к Джонатану едва вперед телом подается; склоняется, и в глаза его заглядывает, на лицо дует, да языком прищелкивает.

Это зависит от того, как себя вести будешь. Могу отпустить хоть прямо сейчас, если пообещаешь не нападать.

Брат у нее капризный, но слова его ей  н р а в я т с я.

От признания внезапного сердечко сжимается, замирает, а после с удвоенной силой начинает кровь через аорту и по венам; по венам разгонять, с эйфорией смешивая.

Она ему нравилась. Нравилась. Нравилась.

Так, как нравилась девушка, и Клэри лишь на миг разочарование испытала; в том, что поспешила с похищением, себя лишь одну винила. Но и ждать дольше она не могла; смотреть на черноволосую невмоготу было, и на флирт этот весь едва сокрытый, словно никто вокруг не замечает, как электризуется воздух, когда Джонатан с Изабель рядом оказываются.

Клариссу пару раз тошнило в туалете.
Два раза она на примитивных напала, что по парку гуляли, за руки держась. Она все эти чувства ненавидела, ибо лишена их была; смотрела с узнаванием, и вроде как с пониманием, но сама же никогда подобного не испытывала.

Хелен совсем не в счет, златовласая любила Моргенштерн, но Клариссу она лишь раздражала. И глядя на Джонатана с Изабель, или же с вампиршей, Моргенштерн всем сердцем черным желала, чтобы брат лишь на нее так смотрел, лишь к ней такие чувства испытывал, да ее желал одну единственную.

Истекало сердечко завистью, и душа чернотой непробиваемой полнилась.

Для каждой соперницы у Клариссы был свой способ смерти приготовлен. Особенный, неповторимый; такой, какой запомнился бы общественности.
[indent]О, она бы выложила текст священного писания их внутренностями, посмеявшись над всем ангельским, что есть в каждом нефилиме.
[indent]Она бы изменила их внешность до неузнаваемости, на костях станцевала бы чечетку, смехом диким округу оглушая.
[indent]Она бы насадила их тела на острые наконечники крыш института, и посмеялась бы на утро с лиц шокированных, и с попыток сорвать останки, что птицами уже растерзаны наверняка были бы.
[indent]Она бы… много чего сделала, если бы была уверена, что брату на них все равно, и смерть та для него лишь освобождением станет.
[indent]О, однажды так и будет, ну а пока…

А пока она лишь усмехается, иронично брови изгибает, и на брата смотрит, что снова Хелен вспоминает, говорит что не Кларисса, а лишь Хелен ему нравилась. Но Моргенштерн головой насмешливо качает, и улыбка на губах еще шире становится.
А брат вперед подается, Кларисса от удивления едва назад отклоняется, скорее интуитивно, но все же с улыбкой, и смех тихий с губ срывается, заполняет комнату. Тот самый смех, что подобно перезвону колокольчиков в коридорах Института звучал каждый день, каждый час.

Она смеется легко, и ладошкой груди брата касается, толкает его на подушки обратно, и на кровать с ногами забирается.
Кларисса на брата сверху садится, и платье задирается, обнажая бедра, оголяя ножки стройные. Но Моргенштерн словно не замечает этого, - нарочно елозит, удобнее на нем устраиваясь, - и губу закусывает, смотрит на брата игриво, с вызовом легким в глазах темных; и улыбка на лице ее расслабленная.

Пальчики по животу скользят, к груди пробираются, и ворота рубашки касаются. Кларисса несколько пуговиц расстегивает, и пальчиками кожи обнаженной касается, по ключице ведет невесомо. И взгляд у нее дымкой поддается, дыхание на губах застывает на мгновение, а по коже мурашки ползут. Она впервые его так близко чувствует, и кожу его мягкую впервые так близко ощущает; руны черные на теле, и подушечки пальцев их едва касаются.
Кларисса могла бы вечность так сидеть, да брата касаться; она бы расстегнула его рубашку полностью, его торс обнажая, да взглядом жадным впитывая; но ограничилась лишь малой частью.

Она его еще приручит, с рук кормить будет, и вынудит лишь ею одной дышать.
Однажды очень скоро.
А пока…

В Институт? — На губах усмешка горькая, она пальчики от груди его убирает, не чувствует более кожи тепло, и пряди волос рыжих за ушки убирает; они на лицо попали, и заблестело солнце в волосах, заиграло бликами веселыми. — Ты думаешь, что они примут меня с радушием, а не запрут в камере? Думаешь, они не попытаются убить меня, Джонатан? Я слышала все, что говорила тебе Изабель. И слышала неприязнь, что в голосе ее сквозила. Неприязнь, что со страхом смешивалась. Они никогда не посмотрят на меня, как на свою, да и мне это не нужно. Ты был моей целью с самого начала. Я за тобой пришла, и только.

Она наклоняется вперед, а на губах снова улыбка Хелен солнечной, Хелен ласковой; той Хелен, что всегда рядом была, поддержку оказывала, сочувствие. И глаза Клариссы на миг свет солнечный ловят, в них блики отражаются, а она все ближе к Нему становится, ведет ладошками по бокам тела его, шеи касается, и по рукам вверх поднимается, касается пальчиками оков холодных, да запястья едва ноготками царапает.

Она практически своим телом его тела касается. И голова от этого идет кругом.

Ты же брат мой. Часть души, кровь от крови.

Клэри интонацию его повторяет, выдыхает почти в губы, но ниже не склоняется, не целует, дистанцию от его лица держит, и со взглядом его встречается. Она не злится сейчас, лишь веселится, забавляется, как хищница с добычей своей играет, развлекается перед тем, как жизни лишить, сорвать вздох предсмертный.

Скажи мне, Джонатан, что почувствовал ты тогда в парке?

Ее голос приглушен, Кларисса улыбается, но ответа вразумительного вовсе не ждет. Елозит бедрами, словно опять удобнее устроиться хочет, и губы кусает призывно; вдох глубокий делает, и дрожь по телу мурашками сладостная проходит. Клэри к брату ближе стать хочет, но вместо этого резко поднимается, встает с кровати, стило в руках уже наготове держит, и не думает вовсе, она руну чертит, и оковы с щелчком тихим раскрываются.

Она показать ему свое (не) доверие хочет, да только стило в руках крепко сжимает, к двери отступает. У нее щеки румянцем на миг покрываются, да глаза отводит якобы в смущении; лишь улыбку мрачную прячет, торжествующую.

Через час вниз спускайся. Отец здесь, и у нас ужин семейный.

На словах об отце Кларисса морщится, плечиками ведет в раздражении, и за дверью скрывается. Она не переживает, что брат сбежать попробует. Все выходы запечатаны рунами, и оружие надежно спрятано. Если брат противиться станет, она силу применит, шантажом заставит его подчиняться, и любезным быть.

Но все же надеется, что сумела чувства ответные вызвать, интерес своим поведением подогреть, да любопытство в душе Джонатана распалить.

Ужин семейный… Выражение какое сильное, да только на фарс больше похожее.
И Клэри час спустя в столовую выходит; на ней платье темное, и декольте глубокое; она волосы соберет, чтобы лицо и шею открыть, руны свои демонстрируя, и за стол напротив брата сядет, позволяя Валентину во главе стола устроиться, важным себя почувствовать, влиятельным.

На лице ее спокойствие ленивое, лишь на отца взгляды скучающе-раздраженные бросает, в любой момент готовая разговор прервать, если Валентин себе вольность позволит недозволительную, неуместную.
И она ногу на ногу под столом закидывает, нарочно голень брата задевает, и взгляд на него поднимает; губы быстро облизывает, и снова глаза в тарелку опущены. Она отца краем уха слушает, пока он с сыном беседует, то ли радость свою выражая, то ли спеша в дела его посвятить.

А Клэри о Лилит думает, и представляет, что в компании матери вечер бы веселее прошел, и брату бы она точно понравилась бы, - хотя кто бы его спрашивал?, - и охотница невольно снова на Джонатана смотрит, приборы в сторону откладывает, да локоток на стол ставит, подпирая ладошкой подбородок. Она за отцом следит, брови едва изгибая; а на губах полных усмешка довольная, спокойствие по телу растекается, и Клэри позволяет себе немного расслабиться, отложить на завтрашний день заботы все, да разговоры о Зеркале.

Она Валентина утром спровадит, с братом наедине останется.

У нее на него еще планы имеются.
У нее к нему кровь едва ли не на физическом уровне тянется.
Боль душевную причиняет.

Отредактировано Clarissa Fairchild (2018-03-02 05:34:39)

+1


Вы здесь » Crossray » Бесстыдники » ведь мы едины


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC