сколько раз примирение ваше представлял себе ты? сколько раз в голове прокручивал сцены эти, что были тобой, придуманы? собьешься со счета после первой же сотни, если начнешь пересчитывать. времени когда ты предоставлен сам себе предостаточно было. и как бы ты не старался от себя эти мысли гнать, убеждая себя что больше никогда-никогда даже не заговоришь с лорканом, никогда не помиришься с этим «предателем». они возвращались и наполняли твой разум без остатка. ==>

поиск игры новости банк награды услуги шаблон игры
гостевая правила f.a.q роли нужные хочу видеть
TonyNatashaMoriartySebastianWandaMagnusAliceErik

Пс, амиго, есть товар, отойдем, поболтаем? Новомодная штучка - crossray называется. Вызывает сильную зависимость, но имеет свои плюсы: вдохновение и соигроки на любой фандом.

Crossray

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossray » Другой мир » цветы зла


цветы зла

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

CLARISSA MORGENSTERN & JONATHAN MORGENSTERN
• • • • • •Birdy – Strange Birds// // Soap&Skin – Me And The Devil«Ты трепетный огонь. Ты чистая вода.
О Боже упаси, не говори мне
"да"
»

http://s7.uploads.ru/AXYtM.gif http://se.uploads.ru/AN52W.gif
http://sh.uploads.ru/00LnA.gif http://se.uploads.ru/mVdr3.gif

день и ночь воедино смешали//
черные крылья над головой
// серебристая пыль в воздухе

в его мире нет законов и дверей//
добровольное заточение сама выбирала
// и вид из окон на прагу

Он руку протянет, улыбнется холодно, в глазах акульих черная ночь сверкнет злобно. В нем ни жалости, не сочувствия. Его мать в день рождения сына каждый год слезы проливает, да только не о живом, а о мертвом. О том, каким бы Он был, если бы не кровь демоническая.
Она на ветру чужом, северном, под теплой одеждой дрожит, будто цветок нежный. Будто трава молодая, под Его взглядом к земле клонится, да только не ломается. Слушать яд чужой лжи не желает, свою ненависть скрыть не пытается и к ножу столовому тянется, сопротивляться пытаясь.
Только все-таки останавливается. Не от любви, не от чувств светлых, не потому что заботится о брате кровном.
Боль от связи тёмной любимому передать не желает, свободу собственную на чужую Кларисса меняет. И теперь птицей легкой бьётся в чужих сетях, падает прямо во тьму, в бездонный колодец падает. И спасения нет, нет надежды. Хоть все еще верит, что где-то там, так далеко от нее, возлюбленный бороться не устанет, сможет однажды на волю выпустить птицу белую.
И Джейс Эрондейл частью Клэри Фрей навеки останется.
А чья часть ты, Джонатан Кристофер Моргенштерн?
• • • • • •

http://sh.uploads.ru/UETFw.gif
и то, что мой мир уничтожен,
тебя не заботит ничуть

http://sa.uploads.ru/mFgTo.gif
а и не держит себя в руках
целует будто наказывает

+3

2

drew j. lerdal – chimes at midnighthttp://sh.uploads.ru/OdNnS.gif http://s5.uploads.ru/sT7Fg.gif— время молчать, и время говорить;
время любить, и время ненавидеть;
время войне, и время миру —

В комнатах просторных тепло и тихо.
Падает с черной люстры ажурной свет белый, холодный. Каменного серого пола касается, блеклого серебра стен. Пыль легкая кружится в воздухе, тает ветер свежий, предутренний, среди обстановки богатой. Да только безликой.
Она - холодная. Пустая. Негостеприимная.
Эхо гуляет в гостиной, оседает пыль на черных свечах в современных светильниках и льётся по коридорам гулким музыка классическая, легкая, успокаивающая. Льётся и глохнет в этом пространстве, в этих стенах, будто укутанных льдом.
Свет здесь живет лишь искусственный. Зато тьма настоящая. Живая да колкая. Она в тенях колыхается, будто вуаль погребальная на лице у покойницы. Она притаилась за дверьми черными, потайными шкафами и стеклянными лестницами. Тьма качается в паутине паучьей, где-то там, в сером мареве высокого потолка. И будто туман по полу ползет. Озноб тонкие лодыжки женские холодом лижет и ногами босыми пола теплого гостья новая не касается. Да и каждый шаг ей делать в доме чужом, будто русалочке из сказки жестокой,  больно и тяжело, кажется что вот-вот иглы острые пяток коснутся, прошьют насквозь и с места ей больше не двинуться...

Всё это бред, разумеется.

Чужим страхам в лицо Джонатан смеется язвительно.
На взгляд недоверчивый лишь голову к плечу склоняет, называть себя просит Себастьяном и ухмыляется. Он сестру обмануть не может. Его улыбки - от Джонатана. Его слова - удушливый яд Моргенштернов.
Только повторять себе это надо почаще, милая.

И чужого предательства сын Лилит не боится, ходит в футболках серых, спиной к сестре поворачивается. Его оружие - не холодный металл адамаса, не стило в пальцах длинных зажатое. Его оружие на теле чужом покоится руной демонической, связью опасной, едва ли способной разрушиться. И угрозам сестры он с тех пор не верит как вернулся из плена забвения, как своей власти подчинил жизнь  Джейса Лайтвуда, да проклял его связью темной, способной боль причинить носителю. Умертвить даже. Он забрать брата хотел с собой. Да не стал. Передумал. Плечами пожал равнодушно, тонкой тенью улыбка лица белого коснулась и он черный огонь своих глаз к сестре обратил. Возрожденный Джонатан Моргенштерн - не Себастьян Верлак, не охотник светлый и не друг он отзывчивый. Мрак сплошной, дыхание Эдома, в сердце каменном только ненависть да больные желания.
Их скрывать Себастьян Моргенштерн не намерен.
Рассмеялся холодно, кинжалом кривым по ладони провел и позволил смотреть Клэри Фрей как рана такая же появилась на Джейсе. И уговоров долгих не было, не было пререканий бешеных. Брат протянул сестре руку и с собой ее позвал просто, улыбнулся холодно и глаза сощурил. Хочет жизнь сохранить любимому - так сама с ним пойдет. Добровольно. А нет... значит приговор им обоим сама подписала, значит не так уж сильны ее чувства, раз не может поступиться ими ради жизни Эрондейла.
Только Клэри соглашается. Под крик яростный преданного возлюбленного руку дает Моргенштерну и с ним исчезает порталом открытым.

Исчезает, чтобы более никогда не вернуться.

И Себастьян утром ранним просыпается, едва свет коснулся розовый постели скомканной, едва лег его первый блеклый луч на лицо словно из камня выточенное. Он зевает, потягивается медленно, словно хищник пресытившийся, смотрит на дом свой ласково. Шторы прозрачные окна кухонного раздвигает, больше света в дом пуская, позволяя ему гулять среди теней сумрачных.
Еще вчера там Париж отражался. А сегодня - Прага. И сияет она в тумане утреннем, шпилями черными острыми к небу тянется, на себя его наколоть мечтает. Город древний, готический, перед взглядом раскинулся... но только вчера был влюбленный Париж. Его огни ночные сиянием завораживали, по его улочкам туристы довольные бегали, смех лился из распахнутых дверей забегаловок, музыка - из ресторанов роскошных. Еще вчера Себастьян смеялся отравлено, руку чужую в своей стальной хваткой сжимал и показывал сестре город с вершины башни Эйфелевой. Ночь лилась у него под ногами зверем прирученным, ветер в волосах белых путался. Он сестру к себе дернул намеренно, заставляя шаг сделать неосторожный, покачнуться и прижаться к груди мужской. Нефилим к ушку девичьему наклонялся, горячим дыханием шею обжигал тонкую. "Увидеть Париж и умереть, слышала?"
Быть может Кларисса и правда о смерти мечтала.
На площадке пустой никого поздней ночью не было. Только брат демонической кровью отмеченный, только ветер спятивший неустойчивый и сотни метров под ногами.
Попробуй, Кларисса, попробуй. У самого края всегда вниз шагнуть хочется. Взглянешь туда и уже в клетку поймана, невозможно гипноз этот сбросить. Падение тянет. Или полет? На пару мгновений себя ангелом хочешь почувствовать, руки как крылья раскинув в сторону?
И смеялся Джонатан, лип к нему ветер ночной, неустойчивый. Он с вершины на мир примитивных взирал, не полета боялся и не падения. Его разум другие видения мучили, его сердце ласкали грезы земель покоренных, перед властью чужой склонившихся. И, быть может, не в первый раз он стоял так, на самой вершине, смотрел на Париж с полета птичьего, любовался его огнями счастливыми. Все, ведь, души несчастные по-своему к свету тянутся...
Но сестра губ сжатых в линию не разжала. Не спросила, даже если хотела бы. Только брат ее за руку крепче сжал, рассмеялся ласково, за плечи перехватил, от края манящего отводя.
Не хочу чтобы ты упала, сестрица. Не так...

Себастьян открывает окно пошире, впускает воздух холодный и свежий, легкие им наполняет, выдыхает довольно и щурится солнцу насмешливо. Он голову к плечу наклоняет, будто город древний приветствует. Он любил Прагу старую больше Парижа. Даже капельку больше Венеции...

Вот только не любопытство и не жажда путешествий его сюда привела.
И вовсе не желание сестре показать старушку-Европу со всем ее достоянием. Она - как размалеванная актриса, чья слава уже давно канула в прошлое, гостей ждала в любое время года и суток, подождать могла бы и еще немного. Да только у Моргенштерна здесь встречи назначены, его ждали дела неоконченные. Оттого и проснулся рано, хоть с постели вставать не желал. Потому и окна шире распахивал, поскорее согнать с себя дрему ночную пытался.
Только взгляд злобный, быстрый, Джонатан на дверь закрытую спальни кидает. Она одна, на первом этаже, на замок закрывалась. Её одну и выбрала Клэри, желая хоть так от Моргенштерна спрятаться. Будто бы его это заботило! Будто он не смог бы, при желании, в мгновение ока замок тот сломать и до Фрей добраться. Ха! Пусть прячется в своей иллюзии, пусть ищет здесь зону комфорта. В конце концов иногда и золотая клетка уютной становится, в конце концов и ее покидать иногда птицы вольные не желают. И дело не в крыльях подрезанных, не в корма достатке... Дело лишь в том, что за прутьями драгоценными мир огромный и недружелюбный прячется, он сломать птичке шею в мгновение может, уничтожить жизнь хрупкую. А здесь... безопасность, пускай и невольная.
Но Себастьян все равно хмурится, губы искажает гримаса презрения и гнева мимолетного. Он отворачивается резко, порывисто. И сам не знает на кого злится: на сестру, что замками скрывалась, на себя ли, что ее недоверие ненавидел?
Только начинает громко посуду переставлять намеренно.
Включает громче музыку классическую, огонь на плите зажигает.
Он действиями простыми себя отвлекает, вертит нож в пальцах, заполняет стол продуктами и хаос устраивает в порядке идеальном.

А когда Клэри из спальни своей выходит, на столе паром дышат оладья на молоке и с корицей, рядом клубника свежая /совсем не по сезону/, да Себастьян стоит от сестры отвернувшись. Он над плитой склоняется, вдыхает аромат кофе в турке заваривающийся.
- Проснулась наконец. - В голосе Моргенштерна смесь раздражения и удовольствия, будто чай горячий со льдом мешают и они шипят соприкасаясь. Нефилим так к сестре и не поворачивается, взгляд ее в спину вонзившийся, игнорирует непринужденно, лишь усмехается в аромат кофе готового. Огонь выключает, ждет недолго, да в чашку аккуратно переливает. - У меня есть дела на сегодня. Пойдешь со мной?

Джонатан наконец поворачивается, рукава тонкой рубашки закатывает, открывает узоры рун ангельских и на коже они сияют, будто отметины - неестественно, лживо, опасно. Взгляд сестры он на себя чувствует, а от того ухмыляется тонко, язвительно, немного подначивающе. Кларисса его ненавидеть пытается, кулаки сжимает гневно, сверкает глазами зелеными. Да только сделать все равно ничего не может - от того и бесится. С ним рядом голодом заморить себя пыталась, истерила отчаянно и за нож хваталась. Да толку что? Моргенштерн усилия ее принимал со смехом, ладонь под голову подкладывал, сидя на барном стуле ногой медленно покачивал. Гнев сестры ему нравится. Гнев - это тоже эмоция, за ней чувство стоит великое. Не любовь. Ненависть. Но разве это так важно, если они связаны? Если кровь их против воли роднит и взывает к связи древней, куда более прочной, чем между ним самим и Джейсом Лайтвудом? Кларисса бороться могла, шипеть и скалиться, он ее временами намеренно провоцировал.  А в глазах черных на ее угрозы лишь мрак расцветал.
От ненависти до любви, сестрица.... От ненависти до любви.

Нефилим глоток кофе делает, на плиту опирается и смотрит почти что ласково. Его кофе спокойнее делает, плавнее движения.
- Ты же хотела знать мои планы, верно? Я могу тебе показать... - Себастьян плечами пожимает, смотрит лукаво. Цепкий взгляд по фигуре девичьей скользит, цепляется за коленки открытые, за запястья чужие тонкие. Он их двумя пальцами обхватить может, сжать со всей силы, отпечаток увидеть на коже нежной. Да только сейчас он ласковым становится, жестом изящным сестру к столу приглашает, спокойствием и негой утренней еще тело дышит обманчиво. У Себастьяна эмоции меняются и поведения, словно движение на горках американских: то своей злобой травит весь воздух в комнатах, то заботой братской сестру окружает. Ему с ней играться нравится, он чужие поступки предсказывать учится, с каждым шагом ближе становится. И пускай то Кларисса и сама не понимает, да какая разница? Только клетка ее золотая домом со временем станет, а свобода недружелюбной покажется.
К кому ты тогда навстречу кинешься, в чьих руках искать защиты будешь, милая?
- Садись, Кларисса, не капризничай. Видишь, я не кусаюсь.
Джонатан сам напротив присаживается, кофе пьет без сахара, на оладьи смотрит с равнодушием. Он не голоден. Это утро его и так уже всем пресытило. Только по воздуху аромат плывет одуряющий, от клубники сладкой свежестью пахнет, утро в Праге солнцем радует. Хоть и по-осеннему холодным.
А Себастьяну кажется, что этот день - особенный. Будто проснулся сегодня и почувствовал - всё иначе будет, всё переменится и нет целей неосуществимых. Ему по плечу всё будет, все его желания исполнится. И сестры он волю переломит, потому что это - тоже часть его планов.
Тонкая улыбка губы искажает, она в гримасу опасную плавится, следом в довольную перетекает.
Кларисса. Сестра его. Будто амулет на удачу.
И белое черным перевернется, всё местами поменяется, добром зло назовется.
А Он будет хранить ее, как сокровище.
Он будет беречь ее, как ястреб добычу.
Он будет кислородом ее.
И никак иначе.

+3

3

https://c.radikal.ru/c39/1802/88/c2cddd314eb5.gif https://d.radikal.ru/d16/1802/37/d3ce23da7aa0.gif
Been waiting for a lifetime for you
Been breaking for a lifetime for you

Ее сердце от страха сжимается; глупое, в ловушку пойманное. И в глазах тех жестокая ночь сияет, улыбкой холодной обдает, словно ветром по телу, а Кларисса руку тянет; с судьбою смирившись, обреченно.
У нее в груди ненависть тугом комом скатывается, она со страхом граничит, с безумием. Но пальчики крепко ладонь чужую сжимают, Фрэй лишь на мгновение оборачивается, чтобы взгляд родной на себе поймать, прочесть в глазах боль и молчаливое обещание; да головой кивает едва заметно, жмурит глаза и слезы сдерживает.
У нее выбора нет
(я видела тот порез)
никакого, лишь пальцы, что сжимают руку да за собой утягивают. И она молча следует, эмоциями изнутри раздираемая, и велит сознанию заткнуться, успокоиться. Кларисса подумает позже, возможно даже пожалеет о принятом решении, но затем успокоится, смирится, и поймет, что это единственный способ Джейсу жизнь сохранить; Себастьяна удержать на расстоянии, не позволить приблизиться к близким ей людям.

Она его боится.

Руку выдернет тут же, когда в незнакомом месте окажутся, да отшатнется как от прокаженного; волком посмотрит, руки на груди скрестит, ладони сжимая. Она бороться попытается, да поймет что без толку все; брат конкретные условия выдвинул, и она не могла против его воли пойти, не навредив Джейсу; не навредив юноше, которого безумно любила.

И Клэри в комнате запирается, в угол самый дальний забивается, и слезы горькие льет, свою судьбу проклиная. Она колени руками обнимает, и остаток дня так проводит; намеренно брата игнорировать пытается, голодовки устраивает, да сцены показательные.

Она свое презрение ему демонстрирует намеренно.

А сердечко в груди колотится, сжимает страх его своими пальцами острыми, сдавливает; и Клэри с едва скрытым ужасом на брата смотрит, в его глазах теряется, словно загипнотизированная, да лишь продолжает напоминать себе о том, какой он на самом деле.
Она ночами от кошмаров мучается, и пальчиками простыни сминает, вертится, стонет; грудь тяжело вздымается, и волосы ко лбу влажному прилипают; Клэри вздрагивает и просыпается, словно бы опасность чувствует, да только кошмар еще в сознании теплится, не спешит таять. И она в бессоннице ночь оставшуюся проводит, из одного кошмара в другой перемещаясь, в реальный. Лишь под утро веки сомкнет, о Джейсе подумает, и наступит забытье желанное, возможно улыбка на губах мелькнет мимолетная.

Фрэй в ночь первую из комнаты выходила; кралась бесшумно вдоль стен этажа первого, руками на ощупь двери искала, о побеге думала, импульсивностью подгоняемая; глупая. Да только возвращалась обратно к своей комнате, в раздражении за волосы себя хватала, тянула до боли, отчаянно, пока слезы на глазах не выступят, не оросят кожу лица нежную, девичью.
Она губы в тонкую линию сжимала, да подбородок вздергивала; нос воротила от завтрака, и в обед есть отказывалась, но глазами же обстановку едва ли не сканировала, каждую деталь запомнить пыталась, в памяти отложить. Ей казалось, что у брата тайники по всему дому находятся, а в них – желанное оружие, и стило ее семейное, матерью на восемнадцать лет подаренное.

Но все бесполезно, все без толку.

Кларисса одеялом с головой накрывается, запястья трет в раздражении, и мысленно к ангелу взывает, просит смерть ей послать моментальную; такую, чтобы уснуть и не проснуться более. Но ангел молчит, и она лишь горько усмехается, под одеялом в клубочек свернувшись, да к шагам за дверью прислушиваясь.

Ее брат.
(не) ее Джонатан.

Она с него взгляда не сводит, следит за каждым его движением, все опасается, что он ею манипулировать попытается, начнет себе вред причинять, да на Джейса его направляя. И Кларисса следит, следит пристально, повадки его изучает, движения; она с неохотой его изящество оценит, да пальцы длинные, тонкие, на мгновение совершенно не в ту степь уведут. Фрэй губы прикусит, выдохнет, но все же признается, что брата красивым назвать можно; в той извращенной красоте, холодной, но такой манящей. Да только у нее перед глазами улыбка Джейса, и его поцелуи. У нее перед глазами тепло солнечное, и кровь ангельская, что незримо притягивает.
И к мраку она совершенно не тянется, брата ненавидит, смерти ему желает, но себя же принуждает через силу умнее быть, характер прятать, покорность свою показывая, смирение. Да только не получается, эмоции на лице что книга раскрытая, она слишком явно их демонстрирует, но уже не пытается противостоять открыто, и на завтраки выходит с неохотой, - да все же с тайным желанием, - и морщится каждый раз, когда глоток кофе делает; от блинов/оладий отказывается, намеренно интересуется, зайдут ли они в кафе пообедать.

Она понять ему дает, что неприятна ей его забота и учтивость, она не сломается и не купится на ласку обманчивую; не сразят ее улыбки эти его заботливые; и от дыхания горячего у нее мурашки вдоль позвоночника, но Клэри лишь на холод это списывает, намеренно вздрагивает и ежится, в шарф чужой кутается, и сердцебиение его старается не слушать.

Она его аромат (не) вдыхает, и (не) улавливает затем на одежде своей. Перед сном каждую футболку в стирку забрасывает, и его с себя смыть в душе пытается. Она о брате думать не хочет; маму вспоминает, о Джейсе думает, и снова слезы из глаз сыпятся, по щекам сползают, да на пол душевой кабины опадают.

Кларисса не смеется и не улыбается, она слишком молчаливой становится, надеясь что надоест брату ее апатичность, что оставит он затею свою безумную, да отпустит ее обратно к возлюбленному. Либо же убьет, мучения прекращая.
Но Себастьян над ней словно насмехается, и Клэри злится, она со стола посуду сметает и в свою комнату уходит, дверью хлопает, замком щелкает.

У нее слезы злые в глазах, и ногти кожу на ладонях до крови прорывают; она брата убить мечтает, клинок ему в сердце мысленно всаживает, да сама от себя в ужас приходит. Она о брате слишком долго мечтала, она искала его слишком долго и в спасение верила. Она на его улыбки смотрит, и верить им отказывается. Она в бездну его глаз черных проваливается, и чувствует, как окутывает сердце нечто темное, нечто странное; и в какой то момент Кларисса как кукла безвольная к его тьме тянется, ошибочно ее за свет принимая. Но наваждение падает. Она его усмешку злую да торжественную видит, и снова из себя выходит, злится; кулаком его ударит, оттолкнет, прокричит о ненависти. Но на следующий день снова из комнаты выйдет, молча за барную стойку сядет, чашку свою из его рук принимая, и глоток на автомате делая.

У нее в спальне зазубрены мелкие, на изголовье кровати каждый день отмечен, и лишь так она себя реальной чувствует; лишь так знает, что еще не сошла с ума окончательно. И счет дням идет неумолимо, Кларисса уже не верит в свое спасение; и Джейса лицо начинает стираться в памяти постепенно. Она его еще помнит, но все чаще замечает, что возлюбленный чужие черты приобретать стал все чаще.
Да только все равно не сдается.

[indent] Он придет за мной, вот увидишь. В тот момент, когда ты меньше всего этого будешь ожидать. В тот момент, когда ты поверишь мне, и я покажу ему дорогу. Поверь, милый братец, однажды твоим планам наступит конец. Но ты этого не увидишь, ведь мы убьем тебя раньше.

И Клэри улыбается в такие редкие моменты, взгляд яростный от спины брата отводит; кружка губ касается, Фрэй глоток побольше делает, и едва морщится, обжигая язык. Боль отрезвляет, боль словно спасение, она на землю возвращает, и Клэри снова чувствует, как реальность накатывает, давит на сознание воздухом плотным, тяжелым. И Кружка в руках едва не трещит, охотница вдох глубокий делает, умоляет себя успокоиться.

Она вспоминает, как сильно боялась брата в первые дни; как слезы смешивались со страхом, и Клэри в истерике едва ли не билась, противостоять пыталась. Сейчас она наверное привыкла; смирилась с участью, и пытается извлечь как можно больше выгоды из своего положения. Она о планах брата все узнать желает, но лишь для того, чтобы понять, как его остановить. Она в доверие пока только планирует втереться. Каждую ночь убеждает себя, что завтра она начнет менять тактику поведения, и улыбками искренними его одаривать начнет, перестанет злиться и даст понять, что согласна принять его и идеи его.
Но наступает утро, Кларисса видит брата, и вся ночная решимость улетучивается. Она снова злится, она снова ненависть чувствует, что переполняет ее сердце, вынуждая его ускорять свой темп, сжиматься с удвоенной силой, да кровь быстрее по венам разгонять.

Она в шкафу с одеждой Джослин копается, платье легкое выуживает, - совсем не в сезон, - но у матери не было вещей закрытых, вещей таких, словно она в монастырь собиралась. У молодой Джослин одежда открытая, некоторая даже откровенная, и Кларисса на миг замирает, пытаясь представить, как ее юная мать собиралась к Валентину на свидание, как вертелась она перед зеркалом, одно из своих платьев примеряя, и о поцелуе первом мечтая.

И от мыслей таких все внутри сжимается.

Клариссу лишь успокаивает тот факт, что Себастьян брат ее, и ему все равно должно быть на то,
(он поцеловал ее когда-то давно)
что на ней надето. Ему все равно должно быть на то, что она девушка юная, в этом доме запертая, и на свежий воздух лишь под его контролем выходившая.

Кларисса о Париже думает, улыбается, но складка на лбу тревожная не разглаживается. Ей всегда хотелось путешествовать, а с помощью новых рун это возможным стало, да только времени не оказалось, она к брату в плен попала, и с ним на мир смотрела; его глазами. И не нравилось ей то, что она видела. Не нравился ей Париж, хоть она и любила его в глубине своего сердца, да с высоты птичьего полета лишь в пропасть смотрела, мечтала шаг последний сделать. И сделала бы, но Себастьян словно издевался, то подталкивал, то к себе прижимал, вынуждая снова аромат тела его вдыхать, в тепло кутаясь неосознанно.

Она к брату тянулась?
Нет, ненавидела.

И этим утром раздраженно глаза закатывала, грохотом с кухни разбуженная. Платье легкое надевала на тело едва обнаженное, и взгляд за окно бросала заинтересованный.
Там снова пейзаж сменился, и город незнакомый взору предстал. Клэри предвкушение чувствует, ее любопытство подстегивает, и она как есть, вот так босиком и вопреки смыслу здравому, на цыпочках из комнаты выходит, в пару шагов расстояние преодолевает, и уже сидит за барной стойкой. Взгляд цепкий по спине брата скользит, Клэри яростью дышать старается, но эйфория изнутри все же не уходит, охотница выйти из дома хочет; пройтись по улочкам, и вдохнуть воздуха свежего, нового.

Да только желания истинные за маской прячет привычной; губы кривятся, пальчики клубнику аккуратно берут, вертят, словно изучают, да с сомнением все же, опасением что отравлена. Хотя себе же признается, что глупо это, хотел бы убить – убил бы уже давно.

Фрэй ягоду надкусывает, оладьи же игнорирует, хотя от аромата свежей выпечки у нее едва ли желудок спазмом не сводит. Она себя сдерживает, и вторую ягоду берет, в рот отправляет; на брата не смотрит более, на его реплики лишь плечами пожимает.

Я думала, что ты в Париже задержишься.

Не говорит «мы», нарочно дает понять, что не воспринимает их двоих как одно целое, и для нее по-прежнему он как что-то отдельное, лишнее, ненужное. А она с ним лишь вынужденно; но ночами иногда слезы к глазам подступают, она о брате думать стала все чаще, и мысли те – странные. Она словно его жалеет, и лаской одарить мечтает, но вспоминает обо всем зле, и желания все отбрасывает, вызывает в душе лишь ярость лютую, которая помогает ей не сломаться, помогает ей не поверить в улыбки нежные, и даже сейчас не позволяет расслабиться.

Я хотела те круассаны на завтрак.

Ее голос звучит буднично, девушка ножку на ножку закидывает, и болтает ею безмятежно, словно ее совершенно не волнует город за окном,
(от дикого желания узнать это – она едва не подпрыгивает)
как не волнует несомненно вкусный завтрак, - она не притронулась ни к одной оладье, - и не волнуют планы брата.
Нет, конечно же волнуют, но Клэри не спешит кивать головой и слишком явный интерес выказывать. Она здесь против своей воли, забыли? Она должна ко всему относиться настороженно, и на щедрое предложение отреагировать как-нибудь своеобразно. Может, отказаться?

[indent] Брось, Кларисса, ты же понимаешь, что соблазн слишком велик, и в доме одной ты не останешься. Себастьян не идиот.

Фрэй еще одну ягоду берет, надкусывает медленно, словно бы в своих мыслях витает, да на брата взгляд переводит, - не смотрит больше за окно, - смотрит на него, едва взгляд прищурив, недоверие слишком явно выказывает, и морщится, его взгляд ответный на себе вылавливая.

Твои планы требуют особый дресс-код, или джинсы подойдут?

Она дает понять, что не собирается ради него наряжаться; и планирует сменить платье на те джинсы, которые были на ней в день самый первый. Она не собирается его злить, но не может себя контролировать; четвертую по счету ягоду берет, надкусывает, и жует медленно.

У нее брови вопросительно изогнуты, и взгляд прямой на брата направлен. У нее эмоции в сознании сойкой раненой мечутся, и мысль с одной на другую перескакивает. Клэри в себе запуталась, и домой хочет. Клэри себя понять не может, и с братом остаться желает.

Ради его планов, - она так себя убедить пытается, - но где-то там, в самой глубине души, маленькое черное пятно сомнений прячется.

А не ради него ли самого?

Отредактировано Clarissa Fairchild (2018-02-09 09:39:41)

+4

4

Быть не в силах выразить это и всегда чувствовать стену между вами —
вот что значит быть братьями и сёстрами.

В светло-серых комнатах запах ванили, корицы.
Чего-то теплого. Почти уютного.

В светло-серых комнатах свежий воздух /насыщен озоном/, от него прохлада идет и цепляется в голые шеи, к ключицам пробирается.
И на стенах с узорами из серебра не увидеть следов паутин, будто дом весь из света слеплен - холодного, равнодушного, черствого. Но... все-таки света. В нем воздух гуляет свежий, доносится из окон открытых плеск волн, крики птиц далекие. И тепло... Босиком по каменным плитам ступать можно смело, да только... все-таки холодно. Будто взгляд чей-то злой, равнодушно-презрительный, всё следит из углов тенью скрытых, всё смеется в глуби коридоров далеких и эхом тот смех отражается в стенах.

Дом Себастьяна выглядит сказочным, с лоском, вкусом и собственной гордостью. В нем уют возникает иллюзией аромата корицы, ванили и специй, кофе крепкого, клубники лишь утром поспевшей. Да обман это все. Фальшивка.
Там, на серебряных вензелях коридора, ровным строем черные свечи, среди комнат закрытых - проходы тайные, среди света от окон открытых слишком тени густыми становятся. Будто тьму, что живет в помещениях, не спугнуть, не закрыть и не выгнать. В доме этом она - владелица и гуляет свободно. А ее развлечение - превращаться в тень хозяйскую, да с нее подглядывать на сестру его. Не мигая, не злясь, просто...насмехаясь.
Она шепчет Себастьяну, ласкаясь к ногам, что сестра его - помеха досадная, просто слабость от которой избавиться надо. Человеческое - мертво, пусть подавится Клэри останками мертвыми, пусть слезами своими выжжет в сердце своем эпитафию по брату, которого не было. И не будет никогда.
Моргенштерн с ней соглашается. Сам не знает наверняка зачем Клариссу в дом свой привел.
От того ли, что просто мечтал чужой мир счастливый разрушить? От того ли, что верил /даже сейчас/, что сестра простить и забыть всё сможет? А может лишь все его действия - простая прихоть и не более? Джонатан видел в людях игрушки и забирал те, что приглянутся, а далее - на все воля его. Захочет - сломает, захочет - сделает самой красивой на свете, окутает шелками и богатством, позволит сидеть на подлокотнике трона его, с живыми цветами в волосах рыжих... Понравилось бы это Клэри?

Себастьян голову к плечу склоняет и на Клариссу смотрит долго и пристально. Он представляет как в локоны огненные заколоты нежные белые лилии /символ чистоты и невинности/, как скользит по ее тонкой талии, бедрам и ножкам платье красное с золотом и на белой спине выступают изящными линиями черные руны охотников. Видит он, наяву будто, как она сидит совсем близко, опираясь рукой о плечо его и склоняется низко, что-то нашептывая...
Иллюзия глупая, слишком сладкая.
Джонатан морщится и на чашку с кофе взгляд опускает, выдыхает медленно. Слова сестры он почти не слушает. Их в разум впускать опасно. Кларисса гнев Себастьяна вызывать умеет даже слишком быстро. Он с трудом удерживать себя умеет от желания девушке боль причинить, взять руки тонкие за запястья и сжать с силой страшной, толкнуть ее в стену, хлесткую пощечину отвесить. Себастьян крикнуть сестре хотел бы, что ведет она себя в точности как ребенок, что делает всё наперекор да только вредит себе же. Вот только Себастьян голос не повышает, ладонь над сестрой не заносит, морщится недовольно и смотрит в открытые окна. Сам себя как ребенок поведет, если гневу столь быстро волю даст. О нееет, как бы не хотелось ему... нельзя. Моргенштерн все уроки, так тщательно в голову вбитые, применять на практике давно научился. Знает Джонатан, что нельзя на сестру нападать сейчас, когда так важно чтобы она начала его слушаться, привыкать к нему постепенно, быть может... влюбляться? смиряться? Ему нужно чужое согласие, а не дикий огонь ненависти. Джонатан знает, так было бы проще - просто посадить Клэри на цепь и смеяться, глядя на то как отчаянно птичка с перьями медными, пытается на свободу вырваться. Да разве от того будет толк? О нееет, Валентин учил его, что любого приручить можно, если набраться терпения. И сын его терпения набирается, зубы сжимает, кривится злобно, черноту своих глаз за ресницами длинными прячет.

На вопрос сестры Себастьян пожимает плечами и ничего не отвечает. Он еще вернется в Париж, у него, как на ладони, целый мир, что еще служить ему не обучен. Но сейчас дела столицы французской умеют ждать и он откладывает их, чтобы окунуться в готическую Прагу. Сестре своей о том не сообщает. Не доверяет, не верит, не желает новых расспросов. В конце концов чем меньше она знает правды - тем лучше. Свои истинные замыслы Джонатан ложью окружает, показным радушием, отвлекает Клариссу ловушками, будто бы и впрямь собирается ей кусочек собственного сердца приоткрыть, обнажить часть души искалеченной да обгорелой. Ха. Нет там ничего. Лишь пустота. Сын Лилит руку к сердцу приложит, глаза прикроет да услышит только молчание, к той тишине примешается звук механизма старого, что работает по инерции. То не сердце - простой камень, он создает иллюзию того, что сына Лилит можно еще спасти...
И порой, очень редко, Джонатан все-таки думает о том, сколь много слоев лжи его окружает? И есть ли под ними хоть малый островок правды? Может ли она на него еще повлиять, сбить с целей намеченных? Джонатан не знает, но ему очень хочется верить что нет...

- Как жаль, что в ближайшее время круассаны не предвидятся, - нефилим кривится и присаживается за бар, напротив сестры, в его голосе елей и издевка.
Чтобы не сжимать кулаки в гневе, он просто берется за нож и лопатку, себе в тарелку кладет еду, поливает кленовым сиропом.
Он знает собственную сестру достаточно хорошо, чтобы распознать когда и что она делает лишь из желания досадить брату. И отомстить ей в ответ хочется, да так, чтобы упрекнуть было не в чем.
Себастьян глоток кофе делает, оладьи пробует, в них тонкая сладость, корицы привкус. Наверное Ей это бы понравилось. И правда вкусно. Только сам он вкуса и не ощущает будто. На языке яд и горечь, привкус крови и злобы дикой, его сироп нежный заглушить не может и в горло еда не лезет. Нефилим нож сжимает в пальцах длинных и от того костяшки белеют, вылезают сильнее наружу, будто кожа тонкая совсем становится прозрачной и хрупкой. Под ней высвечиваются прожилки синих вен и обнажаются жилистые руки из-под закатанных рукавов рубашки.
- Джинсы подойдут, - безразлично кивает Джонатан и откладывает приборы столовые. Будто в мысли свои погруженный, он задумчиво оглядывает сестру, его пальцы воздух перебирают, вздрагивают или танцуют, незримое кружево паутины плетут на кончиках. - Пожалуй, я подберу тебе что-нибудь из оружия.

Моргенштерн встает с места, оставляет завтрак почти нетронутым, да поднимается быстро и легко по стеклянным ступенькам наверх, в свои комнаты. Там, за шкафом, потайная дверь и лестница наверх, просторный тренировочный зал, оружие на любой вкус. Нефилим к нему пальцами прикасается, перебирает легкие одноручные клинки, в руке подкидывает, пока не находит подходящий, чуть изогнутый, со скосом обуха. Он рассматривает его с минуту, вертит рукоять в пальцах, лезвие не большое едва ли длиннее чем от кончика пальцев до локтя руки его, но для молодой тоненькой сестрички в самый раз будет. Взмах меч чертит в воздухе, легко его рассекает и на острие свет загорается бледного утреннего солнца.
Джонатан спускается не сразу. Переодевается в комнатах. Он за черными одеждами прячет рукояти клинков серафимовых, шарф серый в руке зажимает с мечом для сестрички и собственное настроение укрывает улыбкой кривой и холодной.
Моргенштерн только ненадолго в коридоре замирает, свое отражение взглядом ловит, убирает прядь на глаза упавшую, подбородок задирает и с черным огнем глаз своих сталкивается. Невольно Джонатан себя с Джейсом сравнивает, понять пытается чем брат его сводный так Клариссе нравился, что находила она в нем особенного, раз столь далеко ради него пойти могла? Смотрит нефилим да ответа не видит, плечами передергивает, будто отмахивается раздраженно, на кухню возвращается.

Сестра уже переоделась, в старые безликие джинсы влезла, руки за спиной спрятала. Джонатан подумал бы, что там кухонный нож, да только успел изучить Клариссу, нападать так теперь она бы уже не стала. Не посмела бы. Пыталась. Да знает - Себастьян сильнее, быстрее, хитрее, каждый удар ее предугадать может и за все раны /так и не нанесенные/ отомстит потом ранами душевными на сестричке своей /на коже следов не останется/.
Охотник подходит близко, нарочито медленно, чтобы успела каждое его движение проследить Кларисса. На губах тонкая улыбка сама оживает, нефилим сестру к себе ближе за джинсы дергает, палец холодный кожи бедер касается случайно и девушка вздыхает нервно, ее руку Себастьян отводит в сторону, чтобы не лезла, не мешала брату.
Приходится податься чуть ближе, руками по спине девичьей провести, на бедра ее опустить да застегнуть ремень широкий с петлёй под меч выбранный.
Он ухмыляется. Показательно насмешливо и лукаво. Взгляд черный шепчет издевательски: "уж не думала ли ты, сестрица, что я обнять тебя желаю?", вздрагивают губы от смеха сдерживаемого.
- Тебе давно пора понять, сестричка, - он личико женское за подбородок к себе поднимает, обжигает дыханием горячим губы нежные. От него корицей пахнем и кофе без сахара, нотками цитрусовыми, кровью и перцем. Себастьян из противоречий соткан и противоречиями его голова затуманена, он всё никак решить не желает чего ему больше хочется: то ли поцеловать Клариссу в наказание, то ли ударить за то, что она посмела попытаться от него отшатнуться. - Я забочусь о тебе и твоей безопасности. - Он улыбается и по губам пальцем проводит, смотрит ласково. Джонатан думает, что любой брат вправе так с сестрой себя вести, ведь в конце концов у них кровь общая, она по старшинству семейному ему принадлежать должна была. Не Джейсу и не Саймону, никому из тех, кто прежде ее мир составлял. Всё изменилось теперь ей привыкнуть пора уж, что теперь дом ее рядом с братом будет. - Поэтому не усложняй всё, расслабься. Поверь, тебе может это понравиться.
Он все же смеется. Бархатно и легко, почти не обидно, головой качает да чужим румянцем горячим наслаждается. Шарфом шею Себастьян повязывает и за руку Клариссу хватает, чтобы мир на мгновение закружился вокруг и вынес их прямо на старые улицы Праги, на едва плесневелую мостовую близ староместской площади.

За сборами время летит незаметно. Утро сменилось днем по-осеннему теплым и солнце заиграло в волосах серебристых. Голову поднять - и увидишь, как облака пухлые, будто ватные, плывут лениво над головой и ветерок насыщенный разносит аромат глинтвейна и сдобы.
Себастьян улыбку глаз своих прячет за очками черными, золото солнца, что в ресницах запуталось, темной тенью кроет, от сестры, будто тайну, прячет.
- Прага, - тихо выдыхает от потягиваясь, отпускает Клэри, знает ведь, не убежит от него. Некуда.
И туристы на брата с сестрой оглядываются с любопытством, какая-то девушка щелкает телефоном своим на Себастьяна направленным и тот в ответ на нее голову поворачивает. Девчонка румянцем заливается, а Моргенштерн только щурится чуть насмешливо, ему чужая реакция нелепой и глупой кажется, почти раздражающей. Нефилим руки в карманы пальто прячет и головой взмахивает, направление указывает.
- У нас есть еще время. Идём, я покажу тебе где варят самый лучший глинтвейн в городе.
Там, вверх по улице, маленький ресторанчик, пара уличных столиков, пара столиков в помещении, скромная вывеска, хозяин старенький. Он иногда выходит к гостям своим с кастрюлей, сам горячее вино разливает, угощает чем-нибудь. Себастьян помнил как под Рождество, уже так давно, хозяин дал ему яблоко в карамели и сидел с юношей на улице ночью, пил вино горячее и смотрел как падает снег крупными хлопьями на улицы праздничные.
Тихое было рождество...
Джонатан край своего шарфа поправляет, на сестру взгляд переводит, будто проверяя не отстала ли. Нет. Не отстала. Каким-то образом даже в ногу идти умудрилась. Моргенштерн ее за пальцы перехватывает, когда облако туристов им навстречу двинулось. В толпе потеряться проще некуда, охотник недовольно губы кривит, обходя прохожих так, чтобы даже краем плеча не дотронуться до примитивных. Минует людей, выныривает с сестрой аккурат у скромного домика, стряхивает ребром ладони пару осенних листьев со столика и на стул присаживается.
Солнце с облаками в черных очках отражается, Джонатан ему лицо подставляет и хозяину вежливо улыбается, по-чешски с ним парой фраз перебрасывается и тот понятливо кивает в ответ, о фартук белый руки старые вытирает.

- Клэри, - Себастьян на себя внимание сестры обращает, кулак под голову подкладывает. - Как долго ты будешь делать вид что мы - враги? - Он очки снимает, глаза опускает и смотрит на столик маленький, исчезает выражение злое да презрительное, пропадает маска насмешливая и будто сменяется чем-то живым, ранимым и хрупким. Джонатан хмурится и когда глаза поднимает на сестру, в них не огни горящего Эдома, не безумие бездны чудовищной, лишь тихая горечь и море усталости. Он одиноким кажется. - Я, ведь, брат твой.

Если бы ложь обладала своим особенным вкусом, то стала бы сходной с горячим вином.
Пряный глинтвейн растекается ароматом меж ними, теплом веет от бокалов стеклянных.
Себастьян лжет не приторно, выглядит так убедительно, будто и впрямь что ангел оклеветанный.
Только тонкие пальцы танцуют едва заметно по воздуху, будто плетут паутину незримую. И под солнцем пражским, осенним, холодным, притаились тени черные, как души убийц.

+2

5

Lindsey Stirling - Moon Trance
https://c.radikal.ru/c25/1802/8a/25c3d795747f.gif https://a.radikal.ru/a11/1802/96/bf9f973f4f94.gif
That was yesterday, yesterday is over, it's a different day

А у нее от взгляда его мурашки по коже неприятные.
У нее по венам эмоции текут ужасающие, и хочется внезапно нож из его рук вырвать, и воткнуть в глаза эти дьявольские. Да только Клэри лишь клубнику в рот закидывает, отворачивается, взгляд отводит; прячет эмоции в глубине глаз своих, не позволяет ярости выплеснуться наружу, верх над ней взять.

Ведь дело не только в Себастьяне.
Не только причина в том, что он гораздо сильнее ее, и она бы убежать не успела, да что там – шагу бы ступить не смогла, как уже оказалась бы в руках его.
К тому же, он с Джейсом связан, и причинив боль брату – она навредит возлюбленному.

Потому Кларисса за окно взгляд переводит, мечтает на улицу выйти, и дышать старается ртом, дабы запахи соблазнительные практически не ощущать и не чувствовать.
У нее голод в организме лютый, и клубника лишь на некоторое время помогает; Клэри очередную ягоду в рот отправляет,
(об оладьях она вовсе не думает)
да Джослин вспоминает; о том времени, когда вся жизнь их океан спокойный напоминала, и по утрам Кларисса помогала матери завтрак готовить для Люка, смеясь и подпихивая друг друга локтями; масло во все стороны от бекона шипело и брызгало. Она кусочки фруктов в блин заворачивала,
(сиропом кленовым поливала)
и сливками сдабривала от души. И тот период был самым безмятежным в ее жизни. Лишь спустя месяц все изменится, и ворвутся охотники в жизнь Клэри, перевернут все с ног на голову, и не будет более завтраков семейных, да смеха счастливого.

Разве что Клэри могла бы попытаться брату иную сторону жизни показать; разбудить его первой, завтрак приготовить, да улыбнуться безмятежно, надеясь на то, что падет его маска жестокая, и хоть на миг он человечнее станет.

Вот только верила она сама в свои мысли?
Конечно же нет!

Она давно перестала на спасение брата надеяться, - не после того, что он сделал, - и лишь терпела его присутствие рядом с собой, пыталась эмоции сдерживать, контролировать. Да сама в себе снова путалась.

Ей казалось, что брат некую игру с ней затеял.
Он бывал жестоким, да, она на себе лично его злость испытывала. Поняла, как лучше его на эмоции вывести, хотя страх в тот момент отключал сознание полностью, но Клариссе, как бы это безумно не звучало, нравилось, когда брат злился на нее. Ей нравилось, когда он боль ей причинял, и шипел, свое лицо к ее лицу приближая. Она воевать с ним продолжала, и наслаждалась этим; успокаивала себя тем, что лишь боль может напомнить ей о реальности, да только ночами признавала, что (не) безразличие брата ей льстило.

Она довести его надеялась.
Может быть думала, что надоест ему, и он ее убьет. Но потом меняла тактику, апатичной становилась. Но ничего не помогало. Себастьян злился, и не убивал. Брат никак не реагировал на перемены ее настроения; по крайней мере он не спешил ее обратно Джейсу вернуть.
Вернуть, словно она вещь, которую можно из рук в руки, да по рукам.

Брат так же бывал милым, неожиданно нежным и уступчивым. Как сейчас, он ласково улыбался, хоть улыбка та кривой выходила; да завтрак для нее готовил, не угрожал и лишь мягко настаивал на послушании. И в такие моменты она путалась, не могла понять, где ложь, а где истина. Какая из масок ее брата – лживая. Притворяется ли он злым, или же злость — это его второе имя?
Кларисса не понимала, но все чаще ловила себя на мыслях о том, что брат в такие моменты ей нравился.

Нравился!

Как брат, разумеется, в ином контексте она на него даже не смотрела, - врунья, - и лишь представляла, какой бы они семьей могли бы быть.
А затем одергивала разгулявшееся сознание, и в реальность медленно вплывала, воспоминаниями обо всем зле им совершенном – она себя же подпитывала, не позволяла пламени погаснуть, продолжала ненавидеть, и ненависть эту демонстрировать.

Она все эмоции за ней лишь прятала.

Да все равно беспомощной была. Даже не смотря на его слова об оружии, Клэри понимала, что толку не будет все равно. Она не сможет это оружие против брата использовать, однако…
Если он желает снабдить ее клинками, - или клинком, или чем-то еще, что придет ему в голову, - это могло означать лишь то, что миссия ему предстоит рискованная, и Клэри могла бы этим воспользоваться.
А что, если она не станет сражаться? Лишь вид сделает, что отразить атаку противника собирается, но сама же грудь подставит. Мысль конечно безумная, и жить ей хотелось, но если другого способа избавиться от брата нет, то она должна хотя бы подумать. Возможно не сейчас, а позже, когда Себастьян станет больше ей доверять, и чаще брать с собой на задания.

В момент, когда он перестанет следить за ней пристально, чтобы успеть помешать задуманному. И тогда она освободится от его гнета и присутствия в ее жизни, да шанс появится, что Джейс в безопасности окажется.
Нет, слишком странные мысли, дурные
(она о них подумает позже)
и прочь их из головы, да в комнату бегом, пока брат не вздумал за ее переодеванием проследить. Будь времени больше, Кларисса бы по гостиной прошлась, стены изучая да тайники найти пытаясь; будь времени больше, она бы план составила, но лишь футболку с джинсами надевает безликими, темными, и к бару возвращается.

У нее ладони от волнения потные, липкие. И она руки за спиной прячет, пальцы переплетает и сжимает до боли, практически до хруста костяшек. У нее в глазах интерес плещется, да только прищур на лице настороженный, морщинка меж бровей залегла хмурая.
И не нравится Клариссе, как подходит он медленно; как дыхание ее на миг замирает, вынуждая губы в линию тонкую сжать, взгляд поднять на Себастьяна вызывающий, дерзкий. Она не сломается, и не сбежит; выдержит любое его испытание, да его же пожалеть о решениях принятых заставит.

Вот только она слишком близко к нему оказывает, и обжигают пальцы кожу холодом; мурашки вдоль спины ползут, охотница вздрагивает, прикосновения его ощущая. И сердечко предательски стучать еще громче начинает, да только Клэри морщится, неприязнь свою показать спешит; смущение за ней скрывает.
Его движения ей о клетке напоминают, и лишь когда со взглядом черным встречается; когда понимает, на сколько его лицо стало близко; отшатнуться пытается, дернуться в сторону, но он не позволяет, подбородок удерживает крепко, и вынуждает смотреть в глаза его дьявольские. Дыханием обволакивает, ласкою притворной, но Клэри кажется, что вовсе искренней.
И она на мгновение рассудка лишается. Приятна ей ласка внезапная, и от слов сказанных румянец на щеках проступает, она невольно совсем иначе значение фразы трактует, и видится ей не семейные обеды да ужины, а нечто иное, запретное; (не) желанное.

Грубость с языка сорваться должна, но на ум ничего не приходит, а она так и стоит замерев, дыхание перевести пытается, и позволяет брату шарф на шею накинуть, да ладонь ее сжать в своих пальцах тонких, холодных.

Аромат улицы свежий окутывает, легкие воздухом наполняются, предвкушением. Клэри на Сбеастьяна смотрит, да взгляд отвести не может. Он для нее с новой стороны открывается, она вновь на мыслях себя ловит, что выглядит брат весьма привлекательно, да только опасностью от него мрачной за версту веет; а в ее душе чертова ревность вспыхивает, да с гордостью смешивается, когда она краем глаза примитивную замечает, что на телефон Себастьяна фотографирует, словно он лицо публичное, или же такой интерес вызывающее.

Клэри эмоции новые прочь из своей головы гонит; губы кусает в бешенстве, и запрещает о брате как-то иначе думать. Списывает свое эмоциональное состояние лишь на обстановку, его влияние, что на нее оказывает, да… Да на собственное безумие списывает она эмоции эти; отчаяньем пытается душу заполнить, Джейса образ в сознание впускает, но тает он как-то слишком стремительно, и охотница город изучить решает, надеется в строениях местных утешение найти.

Да лишь в пропасть проваливается.

Она невольно себя на мысли ловит, что брат гармонично среди всей этой готичности смотрится; и только Клэри из общего рисунка выбивается, слишком нелепая, рядом с ним никчемная.
И снова себя же ругает, снова осознает, что даже пейзаж местный начала с Себастьяном сравнивать; так дойдет до того, что у нее скоро вся жизнь с ним ассоциироваться станет, чего допустить ни в коем случае нельзя было.

Клэри хмурится, на брата более не смотрит, носом запахи ловит, голод подступающий чувствует, и желает лишь поскорее до места дойти; глинтвейн пить не планирует, там же алкоголь, а она не ела толком; и листва под ногами опавшая хрустит тихо, ветер осенний под куртку пробирается, щекочет кожу у позвоночника. А руки у нее в карманы спрятаны, она в шаг с братом идет по улице, вопросов ему не задает, молчит, будто бы в себя погруженная, на деле же мимолетно обстановку изучает, клинок бедром чувствует, что на каждое движение легким постукиванием отзывается. Она его в любой момент выхватить готова, но Себастьян не обманывает, он не в ловушку ее заманить вздумал, - да и зачем ему это?, - он ее в кафе приводит, и она осматривается, желает как можно дальше от него оказаться,
(за стол соседний сесть)
но все же на стул опускается, ладони в замок сцепленные на стола поверхность опускает, и на брата смотрит, бровь одну изгибая будто бы насмешливо. Она его же привычки перенять пытается, усмешкой на усмешку отвечает, и глаза демонстративно закатывает, на спинку стула откидываясь.

А ты не понимаешь?

Ее голос звучит приглушенно, она не собирается на всю улицу кричать о том, что пленница в доме его, - нет, это безумная мысль, ведь стоит кому-то подойти с вопросами, Себастьян убить свидетеля может, с него станется, - да смотрит на него со злобой едва сокрытой, а может напротив показной. Она губы кончиком языка облизывает, плечами ведет, да голову на бок едва склоняет.

Ты вынудил меня за тобой следовать, угрозами и шантажом заставил от близких отвернуться. Чего ты добиваешься, Себастьян? Думаешь, что мы будем жить вместе как счастливая семья? Наслаждаться завтраком, и путешествиями? Думаешь, это предел моих мечтаний? — Кларисса усмехается, да только улыбка та злой не выходит, как бы она не старалась; лишь печаль в глазах, обида может. И она вперед подается резко, к брату через стол едва наклоняется, и шепот горячий с губ срывается; обидный, едкий. Она потом о сказанном пожалеет, но сейчас лишь ему свою боль вернуть хочет, в ответ ударить. — Мой брат мертв. А ты… Ты Лилит порождение. Чужой, незнакомый.

Она обратно на спинку стула откинется, руки на груди скрестит, свой протест слишком явно демонстрируя, и совершенно проигнорирует бокал с дымящимся глинтвейном, что перед ней поставят. В сторону смотреть будет, да ни слова не проронит о собственном голоде, заморить себя задумает, но спустя мгновение все же не выдержит, повернется обратно, бокал с напитком ладонями обнимет, сожмет крепко, и к лицу поднесет, аромат пряный вдыхая.
Она глоток сделает, на Себастьяна лишь взгляд мимолетный бросит.

(смотреть на него странно, там эмоции дурные зарождаются)

Ей за слова свои жестокие совестно станет, Клэри в самом деле сказанного устыдится, и брата на миг жалеть начнет, ведь не было его в том вины (нет), что жизнь так сложилась, на изнанку вся вывернулась, и мир против него ополчился; сестра против него ополчилась, и знать сейчас его не желала.

Будь ты и вправду моим братом, ты бы не желал смерти всем тем, кого я люблю.

Она словно себя оправдывает, слова свои как-то покрыть пытается, да все равно никчемность собственную едва ли не физически ощущает. Ей бы радоваться, что она злится, и его вывести пытается, да только сознание с ней шутку злую играет, оно ей совершенно иные эмоции подсовывает. И хочется Клариссе внезапно и на миг, чтобы они не были братом с сестрой; чтобы совершенно не знакомы были, и лишь сейчас впервые встретились. На улочке тихой, где ветер листву опавшую вдоль тротуара гонит, и напиток горячий пряностью изнутри согревает, надежду будто бы дарит, успокоение.
Да только мнимое это все; фальшивое.

Скажи, Себастьян, зачем я тебе понадобилась? Ради чего все это?

Она рукой взмахивает неопределенно. Бокал на миг дрожит и напиток едва не выплескивается от движения резкого; Клэри вздрагивает, руками уже двумя вновь бокал удерживает, и выдыхает тихо, себя за некоторую неосторожность ругая. Не хватало еще облиться, разводы на одежде оставить. Не хватало еще окончательно все испортить, ведь она о миссии должна думать, она помнить обязана о планах его; да злость свою все таки сдерживать не всегда получается, она сначала говорит, позволяя словам с языка дерзкого срываться, и лишь потом о смысле сказанного думает.

Думает, и ужасается.

Отредактировано Clarissa Fairchild (2018-02-10 12:03:32)

+2

6

http://sg.uploads.ru/miNPA.gif http://s4.uploads.ru/CpBsL.gifI could make rain if I wanted to

Осень в Праге с ароматами корицы и меда, горячего вина, гвоздики и цветов.
Их продают на солнечных улочках в маленьких старинных магазинчиках с модными глянцевыми вывесками.
Вся Европа такая - жуткая эклектика чего-то пыльного и ветхого вместе с вызывающе современным. Как дорогой ламборгини диабло на мшистой мостовой которой не одна сотня лет. Яркое желтое пятно на фоне серых и карминовых кирпичей.
Смотрится жутковато.
Ни чуть не менее жутковато, чем хозяйка машины в легкой меховой накидке, огромных солнцезащитных очках и низко посаженных джинсах. Дочка быстро разбогатевшего предпринимателя или какого-нибудь еще нувориша, что сумел сделать состояние взобравшись по чужим головам. Ей вслед с интересам смотрят туристы, с безразличием - местные жители. Только старушка за соседним столиком сморщила нос и опустила глаза, колыхнулись в ее ушах серьги покрытые благородной патиной. Она поправила свой полинялый вязаный платок на острых плечах и сделала глоток глинтвейна.

Джонатан знал - Прага ничем не отличается от прочих старых городов Европы. Но почему-то здесь все равно бывал чаще. Даже чаще чем в сумрачном и туманном Лондоне, где завел более всего полезных знакомств. Смешное дело. Он даже привычку перенял говорить с известным на весь мир британским акцентом, начисто стирая с языка вкус идрисского наречия. Воспитание, так тщательно взлелеянное Валентином, как показывала практика, можно было успешно в себе давить, было бы только желание. Да достаточно терпеливой ненависти ко всему, от чего так хотелось избавиться. А уж по части ненависти Моргенштерн и впрямь был специалистом.
Но теперь, избавившись навсегда от пристального ока отца, от чужой власти над собственной жизнью и предоставленный сам себе, Джонатан и впрямь менялся. Пусть и Кларисса отказывалась это замечать. А заметь - врядли бы нашла в том хоть что-то хорошее.
За напоказ-благородным британским выговором, неизменно правильным произношением слов и бархатом глубокого голоса, скрывался все-тот же ядовитый язык и лживые слова. За легким, порой манерным, движением пальцев, пряталось желание вцепиться ими в чужую глотку, с издевательским смехом /просто так, ради шутки/ уничтожить кого-то. А от лучистых морщинок в уголках глаз, будто бы созданных чтобы показать всё тепло улыбки, не веяло добротой.  Всё еще жила поглощающая бездна в глубине черных зрачков и спрятать ее не удавалось даже темным солнцезащитным очкам. Во всяком случае, когда Моргенштерн смотрел в зеркало, он догадывался почему обмануть сестру у него получалось столь плохо. Она своим "ангельским сердечком" чувствовала интуитивно его демоническую природу и бежала от нее. Даже если эта тьма была благосклонна к сестре.

Джонатан хмыкает и смотрит на старушку.
Когда-то, помнится на лекциях в Оксфорде, профессор по психологии и криминалистике, проводил с группой очень интересный эксперимент. Он показал фотографию старика с жесткими чертами лица, темными острыми глазами и неприятно-крючковатым носом, а следом фотографию молодой женщины в солнечный погожий денек. Первого профессор назвал известным серийным убийцей, на чьем счету /только доказанных/ двадцать три трупа, а вторая, по его заверениям, одна из самых перспективных биологов прошлого десятилетия. Студентам же он предложил по фотографиям определить приблизительный характер людей. Разумеется каждый назвал старика социопатом, жестоким садистом и возможным мясником, тогда как вторую чуть ли не возвели в ранг сестер милосердия. Моргенштерн сидел на последнем ряду, следил за сверстниками и крутил в пальцах остро заточенный карандаш. Подвох он чувствовал всем своим нутром и тот не заставил себя долго ждать. Спустя некоторое время профессор рассказал, что изображенный на первой фотографии человек - дирижер симфонического оркестра, а молодая женщина задушила своего ребенка и умертвила ряд детей, прежде похищенных ею в штате Мичиган. Оксфордский профессор с легкостью доказывал, что внешность совсем не показатель жизни и характера, а неправильно поданная информация, даже заведомо ложная, легко заставляет остальных поверить в то, что с виду приятный человек может быть и впрямь абсолютным добром. И наоборот.
Себастьян голову к сестре поворачивает и смотрит на нее пристально.
Если бы Кларисса не знала его, то что бы тогда она думала о нем? Притворившись Верлаком, он, ведь, без труда втерся к ней в доверие и, если бы не досадные случайности в виде мелюзги Лайтвуда и того столкновения с Дот, он бы и дальше мог притворяться для Клэри хорошим приятелем и приятным молодым нефилимом к которому она, без сомнения, испытывала симпатию.
А, быть может, встреть он Клэри раньше охотников, расскажи ей о Сумеречном мире свою собственную правду, она бы не считала брата таким злом? В конце концов всё зависит от угла зрения, даже на это самое "зло".

Моргенштерн голову к плечу склоняет, слушает сестру и хмурится, его кулаки на мгновение сжимаются, но он усилием воли заставляет пальцы разжаться, подавить неприязненную улыбку и выслушать ее до конца. Он позволяет ей даже склониться ближе и выплюнуть оскорбления в собственное лицо. Не уворачивается. Фактически чудеса самообладания проявляет /оцени, сестра/.
Хоть Себастьяну нестерпимо сильно хочется вцепиться пальцами в волосы рыжие, сжать их в кулак, дернуть девушку еще ближе к себе, чем она уже есть, а в ответ на ее слова просто впиться в губы пухлые поцелуем гнева и мести, чтобы сладко было и солоно от крови горячей.
Всё верно. Он - порождение Лилит. Выкормыш демона, сын своего отца, нет, даже лучше чем его отец. Он силами своими и навыками превосходит любого нефилима, может творить магию, может убивать так стремительно, что движения не различить, а еще жалости не знает да сочувствия. Себастьян Моргенштерн лучше и сильнее всех, умнее, хитрее, злее. Себастьян Моргенштерн намного лучше ее пресловутого Джейса. И то, что в нем нет любви и участия.... Так разве его в том вина? А может обожаемой сестричкой мамочки-Джослин, что хотела убить собственного сына и сделала бы это, будь у нее такая возможность? Может это вина Валентина, который сотворил сына идеальным оружием и монстром без жалости в одном лице? И почему сестра, его родная сестра, плоть и кровь его, с ангельской смесью на уровне клеток, не может понять что неоткуда взяться добру, если он никогда не видел его?

- У тебя темное сердце, дочь Валентина, - тихо выдохнул Моргенштерн в лицо сестры и на мгновение ее ресницы вздрогнули, будто она глаза закрыть хотела. Себастьян обвел взглядом сувенирные лавочки выше по улице и передернул плечами. Он придал голосу смесь тихой обиды и горечи, усталости столь незаметной, будто просто голос свой повышать не хотел. - Разве кто-то из твоих друзей умер с тех пор, как ты оказалась здесь?
Джонатан, как и его сестра, знали правду. И правда, пускай и в обрамлении лжи, всё еще оставалась правдой. Те, кто был дорог Фрэй, все еще ходили под этим солнцем, пускай и очень далеко от нее. И не уточняет Себастьян что убил бы их, начни они мешать, или просто подумай он, что близкие Клэри и впрямь могут поставить под угрозу его планы, но пока он и впрямь обходился без лишних жертв. Наступит время - и это изменится. Наступит время - и Клэри больше не будет думать о них, забудет, сотрет из памяти, брат всех вытеснит, но пока... пока им едва ли грозила опасность. Не от рук Моргенштерна, во всяком случае. Но, впрочем, кто сказал, что за него не могли постараться демоны?

Нефилим делает глоток горячего напитка, ловит губами веточку гвоздики и зажимает зубами, мотает ее из стороны в сторону пару секунд, прежде чем всё-таки проглотить. Даже напитавшись вином, у нее все еще вкус эфирного масла и горечи. Себастьяну нравится, но в ответ он только чуть кривит губы.

- Разве ты не понимаешь? - Он смеется и головой качает, будто копирует совсем недавний вопрос сестры. Неужели она и впрямь понять не может таких очевидных вещей? Но только прямо все равно не отвечает, опускает глаза на стол и выводит пальцем длинным на нем узоры невидимые, чертит линии и языком по губам проводит, на кончике остается вкус вина и пряностей. - В детстве я знал о том, что Валентин воспитывает еще и Джейса Эрондейла. Я читал его дневники, слышал его рассказы, помогал... И думал о том, почему Валентин никогда не показывал меня людям? Почему прятал и скрывал меня? Разве не стоило познакомить нас с Джейсом? Или с кем-то еще из сверстников? - Моргенштерн замолкает на мгновение, он губы поджимает, упрямо кивает своим собственным мыслям. - А потом я понял, что он не просто не хотел выдать то, как я отличаюсь от остальных, он еще и не хотел, чтобы я был привязан к кому-то кроме него. Он растил меня с мыслью, что Джослин желала моей смерти, что никто не захочет иметь ничего общего с чудовищем и что моя кровь обязательно вызовет желание уничтожить то, что он так старательно создавал. Например Джейса...- Джонатан хмыкает. Валентин, конечно, был прав. Будь у Себастьяна шанс, он бы толкнул мальчишку Эрондейла с моста или как-то еще сгубил его. Сын Валентина пусть и не знал любви, зато прекрасно знал что такое ревность. - А потом я узнал что у меня есть сестра. Моя сестра. Настоящая сестра.
Себастьян замолкает и продолжать не желает. Резко дергается, отставляет бокал с вином и поднимается с шаткого стульчика, по-чешски благодарит хозяина за напитки и поправляет шарф. На часы равнодушный взгляд опускает, а потом торопит Клариссу. Им пора. Да и он сам уже достаточно ей ответил.
Засунув руки в карманы и бросая злобные взгляды из-под нацепленных на нос очков, Джонатан быстро шагал по улице, ловко уворачиваясь от чужих рекламных буклетов и зазывал в абсолютно идиотские бары да ночные клубы. Казалось бы, время обеденное, а уже их на  улицу высыпало столько, будто разгар ночи на дворе.
Клэри едва поспевала за братом, Себастьяну даже оборачиваться не надо было, чтобы отделить ее шаги от прочих да расслышать тихое учащенное дыхание от быстрой ходьбы. Быть может это была столь своеобразная месть, быть может Моргенштерн и впрямь не желал тратить более понапрасну время, да только шаг свой всё равно не сбавлял.
За парой поворотов и с виду тупиковых проулков, вылезла тихая улочка, безлюдная и теневая. Солнечный свет не доставал сюда, перекрытый более высокими домами-шпилями рядом, от того по стенам рос мох, будто на дрожжах. В воздухе аромат специй и цветов сменился плесенью и влагой, от мусорки по ветру несся сладковатый запах забродивших гнилых продуктов. И пусть сколь угодно долго турфирмы восхваляют чистоту европейскую и педантичность, да от правды никуда не скрыться.

Себастьян останавливается у ветхой лавки с облупившейся вывеской "Антиквариат", дергает дверь и внутри звенит старый колокольчик, сообщая о визитерах. Он тихо предупреждает сестру, чтобы та не вмешивалась и проходит в глубь темной пыльной лавки, где его поджидает старик.
- Это моя сестра, ей можно доверять, Мирек.
Демон повернул голову и посмотрел через плечо Себастьяна, сморщился неприятно и оскалился. Моргенштерн уже сейчас знал, что диалог у них приятным не выйдет, от Ветиса он ждал пакостей и, приди он даже один, как договаривались, все равно тот бы сделал всё, чтобы нарушить их сделку. Отдавать то, зачем пришел Себастьян, Мирек не хотел и это было понятно.
Но они все же начали торг. Мирек скрежетал на его сестру, смотрел недоверчиво на бронзовые монеты, на зуб их пробовал, да только все равно говорил, что этого недостаточно. Себастьян злился. Адамант, появившийся по щелчку стариковских пальцев, сверкнул прозрачными гранями, будто в насмешку. Ветис намеренно его показал, чтобы перед носом покрутить да сообщить о его бесценности.
Моргенштерн злобно сощурился, вкрадчиво заметил, что цена у минерала все-таки была. Вот только вовсе не в драгоценных металлах...
- Я скажу, что еще ты можешь мне отдать. Локон чудесных волос твоей сестры. - Мирек уставился красными глазами на Клэри, в них читалась жадность и насмешка.
- Ни за что, Мирек. Ты не тронешь ни единого волоска с головы моей сестры и не отступишь от уговора.  Ты заплатишь назначенную цену или...
- Или? Или что? Я пожалею?  Ты не Валентин, мальчишка, он был...
- Да. Я не Валентин, - с ласковой улыбкой прервал его в отместку Джонатан и пальцы незаметно сжались на рукояти клинка. - Я сильнее.

Клинок серафима молнией взметнулся в сторону демона, жаля  чужую плоть. Да только и Ветис был не так уж прост, успел отпрянуть, все что смог выкрикнуть Себастьян сестре, так это короткое :
- Берегись!
Из лавки выскочило еще не меньше пяти демонов, первому же Моргенштерн снес голову и обернулся, замечая как один из них накинулся на сестру, повалил на землю и змеиная голова нависла над Фрей. Быстро, перепрыгивая через ветхий столик, Себастьян вновь занес свой меч и тот отделил голову от твари за мгновение до смертельного броска. Нефилим протянул девушке руку, помогая подняться.
- Быстрее, налетели словно мухи.
Капля черной дымящейся крови испачкала прядь серебристых волос и от нее дурно воняло, но брат все равно криво и азартно улыбнулся, глядя на девушку. Азарт боя и адреналин брали свое, руки чесались ринуться в схватку, глаза загорались черным огнем торжества. Себастьян улыбался легко и весело, будто и не было угрозы совсем. Здесь было еще не меньше четырех мелких демонов и стоило не упустить труса Мирека.
Было ли хорошей идеей брать с собой Клариссу?

+3

7

Lindsey Stirling - My Immortal
https://b.radikal.ru/b29/1802/f5/bc515c391f19.gif https://a.radikal.ru/a31/1802/37/0ddb6b0cf01d.gif
I've been thinking 'bout standing on the razor's edge
Looking up and down, questions running through my head

И слова его ей что ножом по сердцу, да без анестезии.

От такой жестокости сердечко собственное сжимается, да ресницы дрожат; мурашками по телу, и Клэри внезапный порыв ощущает, что в душе маленьким ураганом только формируется. Она брата за руку взять желает, до пальцев тонких дотронуться, да сжать не сильно. Может быть тем самым оправдаться себя хочет, или же вину испытывает перед ним?

Да нет же, глупая гусыня; просто так она лишь себя выгораживает, от совести отмахивается, да все равно мир на черное и белое делит. Свыклась с мыслью о том, что брат ее – порождение дьявола, самое зло во плоти, и отвыкнуть от этой мысли сложнее всего, ведь ее так тщательно в голову рыжую закладывали; мама, Джейс, и каждый охотник в Институте сомневался в желании Клариссы брата спасти, никто не верил в то, что он может добрым оказаться.

Она воспоминала те дни, когда Джейс себя ее братом считал; когда думали все, что именно в нем кровь демоническая, да только убивать никто его не торопился, каждый желал доказать, что он хороший, и не кровь определяет человека. С настоящим Джонатаном все вышло совсем иначе. Клэри лишь сейчас начинала понимать, что совсем брата не знала; лишь по ярлыкам, что другие на него их повесили, и ее читать вынудили; читать, и заучивать.

Он – зло, Валентинов эксперимент, и сын Лилит, что матерью демонов зовется. Он – убийца, жестокий и деспотичный, и ничто не помешает ему цели своей достичь. И записи Валентина тому подтверждение, ведь Кларисса их видела, читала, и помнила о том, что писал отец о ее брата; обо всех вспышках ярости, и той жестокости, в которую было сложно поверить. Он писал и о силе демонической, что с ним с самого рождения была, да и Кларисса рассказы матери помнила и о цветах, что увядали от одного прикосновения еще младенческих пальчиков, и даже о глазах черных, демонических. Он – брат ее, и паззл лишь сейчас начал в единую картину складываться, девушка много не состыковок видела, да в себе же и путалась.

Убедили ли ее слова Его, да взгляд опущенный?
н е т

Но сомнения в душе зернами черными уже первые ростки давали.
Ее легкие воздухом осенним наполняются; свежим, прохладным. И грудь едва заметно вздымается, да взгляд в сторону смотрит. Слова брата, что с губ его тихо срываются, до слуха Фрэй долетают, и в сознании тяжелыми камнями оседают, приют в душе ее находят.
Ее осознание внезапное посещает, да столь сильное, что если бы не стул, охотница на ногах не устояла бы, так и упала бы на землю, ощутимо прикладываясь кожей о жесткий асфальт.

Она ведь никогда вопросом этим не задавалась.

Вопросом, что в голову внезапно пришел, как гром среди неба ясного.

И в жизни у нее всегда лишь одно «Я» было на первом месте; лишь она и мама ее, а после и Джейс с Иззи, что друзьями близкими стали, а Джейс и сердечком завладеть сумел. И Клэри жизнь свою прекрасной считала, а после, когда угроза со стороны отца появилась, все слишком легко на него перекинула, да позволила себе поверить, что и Джонатан такое же зло, что и отец, его породивший.
Она засыпала и просыпалась с мыслью о том, что ее брат где-то поблизости, коварные планы строит, мир завоевать мечтает, да нежить всю истребить по причине… по причине?

Да только сейчас, спустя столько времени; спустя столько событий, осознанию этому предшествовавших; она понять смогла, что никогда вопросом иным не задавалась.

Она никогда себя не спрашивала о том, где все это время был Джонатан, и почему лишь сейчас он появился в ее жизни.

Да что там! Кларисса и не думала о том, где он был все это время,
(ну ладно, иногда ее такая мысль посещала, раза три, может быть даже четыре)
ибо на самом деле все убеждены были, что, во-первых, он мертв, а во-вторых, когда узнали, что Джонатан Моргенштерн жив, все решили, что он находился на воспитании Валентина, и…

И лишь сейчас Кларисса задумалась, что если это правда, то почему брат не разыскал ее раньше? Зачем он выжидал столько времени, и, самый, пожалуй, важный вопрос:

Зачем он притворился Себастьяном?

[indent] И зачем поцеловал? Я слишком долго об этом думала, Себастьян, и совершенно запуталась в том, что тобой движет. Ты проявлял интерес, я помню это, - я помню!, - и после ты совершенно отчетливо дал мне понять, что я тебе нравлюсь, а затем… А затем я узнала, что ты мой брат, и совершенно была сбита с толку. Ты думаешь, что меня в тот момент прежде всего зеркало волновало? Я лишь гадала о том, как ты мог поцеловать меня, если знал, что мы одной крови. Что двигало тобой в тот момент? Зачем, Себастьян? Или, быть может, стоит назвать тебя Джонатаном? Как будет лучше, я сама не знаю.

Слишком много вопросов в голове, и каждый, что с его губ срывается, в ее сознании отражение находит. Она сама ответы найти пытается, да все никак не может, в тупик забредает, мечется как безумная по лабиринту из мыслей своих, да сомнений, и никак выход найти не может.

Одни только стены кругом черные.

Воздух вокруг нее электризуется, да раздражением пропитывается. И охотница лишь сейчас замечает, взгляд брата улавливая, от движение резких вздрагивая; что не дышала она до этого, так и сидела замерев, подобно статуе. Каждой клеточкой, каждой порой своей слова его впитывая с голосом вкрадчивым.

И бокал с напитком едва пригубленным отставляет в сторону, кивает мужчине улыбчивому, да в ответ в улыбке вымученной губы растягивает. За братом спешит, едва ли не вприпрыжку ноги переставляет, спотыкается, тихо слово ругательное с уст срывается, и Клэри краснеет тут же, губы кусает до боли, и не отставать старается. Дыхание у нее сбитое, и голова едва кружится от упрямства собственного, или от голода.

У Клариссы желание по сторонам смотреть, и город изучать – как-то отпало мигом, и в мыслях полный каламбур из сомнений себе же противоречащих; и она за Себастьяном едва ли не нога в ногу следует, по пятам за ним идет, руки в карманы джинсов пряча, и едва голову в плечи вжав, от ветра кожу нежную спасая.

У нее интерес на лице едва мелькает, когда взгляд на вывеску магазинную натыкается, и мысль странная
(с каких это пор брата на хлам старый потянуло?)
в голове мелькает, но тут же испаряется, стоит за прилавок взглянуть, и демона всем своим нутром ангельским почувствовать.

Волоски на теле дыбом встают, и взгляд на мгновение яростью вспыхивает.

Как он мог привести ее сюда? Как посмел думать о том, что она станет сотрудничать с демонами?

Злость на брата в миг возвратилась, и сочувствие прежнее, да нечто нежное, чем душа едва пропитываться начала, все на второй план ушло, а то и вовсе испарилось. Она убивать демонов обучена была, а вовсе не переговоры с ними вести любезные.
Но все равно за клинок не хватается, стоит чуть позади, едва из-за спины Себастьяна выглядывает, но на демона не смотрит, морщится презрительно, и помещение осматривает.

Демонов всегда влекли древности, словно тем самым они к культуре могли приобщиться, либо же успешно пользовались прикрытием для продажи артефактов мощных, опасных, да различного рода вещиц, что Конклавом разыскивались.
Ей на мгновение кажется, что она нечто знакомое у дальней стены замечает, да только Себастьян ее отвлекает, и клинок ангельский уже в руке сияет, Кларисса лишь на мгновение мешкает, замирает, вновь о своем плане раннем вспоминая.

Если она сейчас себя подставит, то освободится от гнета родственника кровного; воспарит к небесам, или же в ад сорвется, да только не важно это все было, мысли лишь о собственном спасении в голове бились.
И все таки любовь к Джейсу все безрассудство пересиливала.

Не существовало гарантии, что со смертью Клариссы Себастьян и Эрондейла отпустит, да успокоится.
Не существовало гарантии, что брат ее не найдет способ и на том свете до сестры достучаться, покоя ей не давая.
И, более того, она обязана была проследить за тем, чтобы никаких повреждений брату нанесено не было, ведь все его раны – что на Джейсе зеркально отражаются.

И Кларисса клинком взмахивает, но опаздывает. Ее секундное замешательство едва жизни не стоило, но охотница увернуться успевает, и демон лишь не сильно ее задевает.

От удара Фрэй к двери отбрасывает, и воздух весь из легких со свистом вырывается; солнечное сплетение сжимается, и доступ кислороду перекрывает. Брови ее хмурятся, и с губ едва слышный стон срывается, а по подбородку струйка крови алой стекает из губы рассеченной. Да Клэри в себя еще не до конца приходит, но уже атаку отбивает, уворачивается от очередного удара, клинок вскидывает, и в замахе голову демону сносит. У нее адреналин по венам растекается, и сердце от ударов мощных едва ли не с ума сходит.

Девушка лишь в этот момент осознает, что слишком долго без тренировок находилась, что позабыли мышцы ее о наслаждении, которое тело при борьбе испытывает. И удары ее не совсем точные, движения может быть и не сфокусированы, но зато точны и смертоносны.

И со вторым демоном ей удается расправиться, клинок в грудь его вгоняя до основания. Демон визжит и кровь его во все стороны брызжет, одежду прожигая, и резкой болью в районе груди отзываясь, там, где куртка была едва разорвала. Да кровь ядовитая кожи обнаженной касается, обжигает с тихим шипением, и Клэри сама виновата была, не стоило мешкать вначале, не нужно было о лишнем думать, и себя же подставлять. Рано еще, не время.

И ладонь крепче рукоять клинка сжимает, проворачивает, и взрывается демон с визгом нечеловеческим, а Клэри назад отступает, спиной двери касается, и взгляд помутневший на брата поднимает. Он с последним живым расправляется, и на сестру оборачивается, а она медленно дыхание переводит, и морщится. У нее голова от удара о дверь кружится, и взгляд едва фокусируется, дымкой мутной поддетый. Кларисса губы пересохшие облизывает, привкус железа на языке ощущает и морщится.
Ее сердечко все так же неистово колотится, и голова едва на бок наклонена. Она тыльной стороной ладони кровь с подбородка вытирает, да лишь размазывает, и от брата взгляд мутный не отводит, мешкает, но все таки спрашивает:

Разве ты не мог ему просто приказать, Джонатан? Или у этих демонов ты тоже страха не вызываешь?

Голос, пытающийся звучать с издевкой, выходит слишком жалким и приглушенным; Кларисса хмыкает, снова морщится, и волосы длинные с одного плеча на другое перебрасывает рукой отяжелевшей. Кровь ядовитая по-прежнему жжет кожу, и тошнота к горлу подкатывает. Имя брата настоящее с языка неосознанно срывается, и она его на вкус с опозданием пробует, да вкус тот - непривычный, терпкостью отдает, да чем-то неизвестным, пугающим.

Ты не мог бы обновить Иратце? Пожалуйста.

Она шею свою подставляет, где руна виднеется, что Джейс однажды самой первой нанес на кожу девичью. И от этого в сердце колит болью острой, но Фрэй старается сейчас о возлюбленном не думать, на брата лишь смотрит, и губы едва закусывает, прекрасно понимая, что слабой в его глазах выглядит, и он полное право имеет не лечить ее, а так оставить, в наказание за все слова ранее сказанные.

Но надежда, она ведь такая.
В душе еще теплится, и Клэри сама не понимает, то ли на заботу рассчитывает, то ли грубости ждет, да насмешки жестокой.

+2

8

http://sd.uploads.ru/0qo18.gif Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру,
так что могу и горы переставлять, а не имею любви,
то я ничто.

Джонатан меч в руке вертит легко и изящно. Он дугу описывает плавную и кровь слетает с него рваными каплями на дощатый пол.
Моргенштерн улыбается.
Убивать его с детства учили.
Не красивым танцевальным па, не тому, как держать кисть в пальцах правильно. Его учили смертельным танцам, из всех искусств он искусство боя постигал, а рисовал лишь на телах чужих, острой сталью узоры ран кровоточащих вырезая.
Это то, что он умел в совершенстве. Что оттачивал день ото дня.
Война - это все, что было у него в тесных клетках старого дома в Идрисе. Всё что было у него в тренировочном зале отца, даже в далеких краях, где успел побывать, чьи языки изучить, война всегда на первом месте была. И не знал никто тот жар боевой горячки, что в Его венах вспыхивал. С ударами кулака, метким броском кинжала острого, сталью взмахом разящей. 

И в жилах огонь просыпался черный и страшный, дурной и проклятый. Вспыхивал тот огонь, жадными искрами в глазах отражался, сверкал языками ядовитыми в улыбке-оскале.
И пусть Джонатан Моргенштерн мог вырасти кем-то другим, но вот Себастьян уже никем иным быть не мог. Сумеречный охотник с демонической кровью, Сын Валентина. Лилит Сын.
Он убивал и сталь пела в его руках. Он убивал и демоны падали, как подкошенные, Разум больше не жил в реальности, он в инстинктах растворялся, поглощала его боевая горячка, уничтожала всё человеческое кровь черная и это...было счастьем. Таким, какое никто более испытывать не мог. Никто. Потому что и похожих на него тоже не было.

Себастьян мечом резко взмахивает, отчищает его от крови демонической и падает тело мертвого Мирека ему под ноги. Тот только перешагивает через него равнодушно-брезгливо, да на колени опускается. Нет, не для злорадства, не от желания в чужие мертвые глаза взглянуть раз последний. Склоняется и  подбирает адамас, материал бесценный, ради которого и пришел в лавку старую. Моргенштерн его с полминуты оглядывает, будто проверяя настоящий ли он, а после тканью обматывает со стола демона, да в карман кладет. Теперь дело сделано. И можно о сестре позаботиться.
Нефилим к девушке ближе подходит, прядь волос со лба убирает и смотрит с улыбкой легкой и обезличенной. Постепенно покидает тело напряжение боевое, радость лихорадочная, Кларисса студит ее своими словами резкими. И Джонатан в ответ на это кривится злобно, шаг навстречу делает и пальцы сильные /паучьи/ в кулаки сжимает. Он бы сестру за волосы дернул, заставил на себя взглянуть, заставил бы ее убедиться в том, насколько он не пугать умеет. Насколько он страх не вызывает. Знает, ведь, что найдет на дне зеленой радужки, знает что разглядит в глуби зрачков расширенных. И, наверное, только лишь по этой причине, сдерживается. Слишком нервно головой взмахивает, улыбается криво и то ли шипит, то ли бархатом стелется в ответ на ее слова.
- Эй, я жизнь твою спас, сестричка.
Но голос Клэри слабо звучит, дрожит едва заметно и, наверное, именно это смягчает.
Она его просит обновить руну. Она. Его. Просит. Просит.
И Джонатан выдыхает, голову на миг опускает и хмыкает понимающе.
Ангельская кровь. Она всегда о помощи просит, стоит беду почуять, а ведь, мгновение назад такой сильной была, дерзила.
Клэри, Клэри...когда же ты поймешь, что никого нет ближе меня у тебя? Когда же ты поймешь, что только со мной можешь не притворяться, ничего от меня не скрывать? Быть такой, какая ты есть...
Себастьян навстречу шаг делает, стило из кармана штанов достает и так близко замирает, что их тела соприкасаются. Он прядь волос с плеча сестры убирает, чтобы не мешала. Он руку поднимает к ее шее открытой и взглядом по ней скользит, будто бы одними глазами может метку на ней поставить. Сын Валентина стило ведет по коже нежной, чертит Иратце и руна загорается под его движениями, он для удобства еще ближе становится и они у стены замирают вместе. А в моменте том есть что-то интимное, до боли личное, почти родственное. Будто кровь зовет. Будто вот оно - единение. Он - брат ее. Он - ее защитник. Не Джейс, не Джослин, не друг тот, вампирчик-Светоч. Только он. Джонатан Кристофер Моргенштерн. Родной брат. Тот, кто может принять ее любой: разбитой, раздавленной, сломленной и готовой бороться, любящей и ненавидящей. Себастьян знает, он любой сможет сестру свою принять, потому что чтобы она не испытывала, она это для него одного испытывать будет.

Нефилим стило убирает и они еще мгновение смотрят в глаза друг другу. Пока охотник тихо в губы сестры не выдыхает единственное слово:
- Готово.
Им пора уходить. Пока никто не пришел больше, пока новые демоны не появились.
Моргенштерн поправляет свой шарф, очки солнцезащитные на глаза натягивает и с Клариссой прочь из лавки уходит.

Домой.

http://s3.uploads.ru/yJvWb.gif http://sd.uploads.ru/QPMnS.gifНет ничего тайного, что не сделалось бы явным,
и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу..

Себастьян заходит в комнату сестры без стука. Да и ни к чему это сейчас.
Дверь приоткрыта и хотела бы спрятаться, то запиралась бы. Почти приглашение. Моргенштерн улыбается, ведет себя легко и свободно. Настроение у него и впрямь подходящее. Ради этого он даже позволяет с сестрой быть ближе и будто бы даже искреней, бросает черное платье на ее постель и на чужой взгляд вопросительный отвечает ухмылкой и прищуром хитрым.
- Сегодняшний день стоит отметить. - Он кивает на платье и возвращается к выходу, на пороге замирает и к дверному косяку прислоняется. Его темная футболка в пятках крови демонической, на волосах белых еще едва видны капли багряные. - Одень это, тебе подойдет. Будем сегодня праздновать.
Моргенштерн подмигивает сестре и отворачивается, на ходу футболку грязную снимает и легко по стеклянной лестнице вверх поднимается, в свои комнаты. Ему даже интересно станет ли сестра вновь упрямиться или правда оденет платье? Глупо бороться. И наряд ей, и правда, был бы к лицу, Себастьян в том не сомневается. Хлопает дверью в своей комнате и через мгновение вода в душевой журчать начинает. Она смоет кровь, унесет аромат глинтвейна пражского, дурман корицы и апельсинов, унесет с собой и слова демона злобного, и бессильную гневливость Клариссы.
И когда Джонатан вниз спускается, Фрэй и впрямь уже готовая. Он взглядом проходит по телу стройному, по ножкам, что не скрывает наряд соблазнительный и по волосам медным, что девушка чуть назад убрала, открывая шею и плечи. Моргенштерн кивает одобрительно, ухмыляется криво и спрыгивает с последних ступенек.
У него черный жилет приталенный с пуговицами серебряными в форме черепков, рубашка расстегнута до груди и волосы после душа в беспорядке. Моргенштерн и впрямь будто посвежевшим выглядит /или просто уставать не умеет/, только сестру за руку с тихим смехом берет, кружит вокруг ее самой, да к зеркалу лицом поворачивает, застывает за спинкой девичьей. И на них в ответ отражение смотрит пары красивой и немного пугающей. В чертах их общая кровь чувствуется: разрез глаз один, линия губ и скулы высокие. Клэри едва брату до плеча достает, еще более миниатюрной и тоненькой кажется, Себастьян ладонь на ее талию кладет, ближе склоняется и его волосы серебристые с ее осенними локонами смешиваются. Они на солнце и луну так странно похожи.
- Ну? Разве тебе не нравится?
Кто знает что у сына Лилит на уме?
Его улыбка - острая сталь холодная, искушение, обещание. Дыхание горячее нежное ушко обжигает, аромат его сестру окутывает. Только Себастьян отстраняется быстро, пальто натягивает и дверь перед Клариссой открывает, приглашает обратно на улицу.

К тому моменту, когда охотники добираются в нужное место, уже совсем на улице темно становится.
Джонатан с ироничной полуулыбкой оглядывает светящиеся вывески баров и клубов, без интереса отмахивается от зазывал и девушек игривых, он и без них прекрасно знает куда идти нужно. Огибает, в который раз уже, случайных туристов, парочки молодые, да сестру к безликому старому дому подводит, с вывеской облупившейся. "Костяная Люстра". Примитивные и не знают даже что за ней прячется. Только Джонатан Клэри берет за руку, чтобы в темноте не потерялась, да внутрь ведет. Там потом пахнет, пойлом дешевым и прокуренными байкерами да малолетками-беспризорницами, что липнут к любому кошельку. Себастьян не оглядывается. Быстро мимо них Фрей ведет, к неприметной двери, что минутой назад тут и не было вовсе. Спуск по лестнице. Моргенштерн тихо сестру предупреждает чтобы была аккуратнее, за руку ее не сжимает, лишь поддерживает и она /вот чудо/ не сопротивляется.
Их шаги быстро тонут в музыке трансовой, в ритмах, что будто бы стены и пол сотрясают, а с тихим колючим звоном над ними вздрагивает огромная люстра из костей.
- Клуб нежити. - Себастьян к сестре склоняется, своим голосом шум клубный перекрывает. - Не бойся, ты со мной и никто тебя здесь не тронет. - Нефилим с плеч сестры верхнюю одежду стягивает и показывает ей на фонтан в центре зала, - подожди меня там, я повешу одежду и вернусь.

Нет, он не переживает, что сестра попробует сбежать. Одна, в чужом городе, без оружия. Далеко ли она уйдет? Себастьян везде ее отыщет. Он ее по крови общей найдет, по рунам и следам на старинной мостовой. Пора бы уже давно уяснить было, что спасения от него нигде нет, ни в одном из миров. Глупо. Он - не Джейс, он не стал бы мириться с тем, что Клэри вдали от него, что похищена. Он - не Джейс и всегда был лучше. Кто знает, быть может сегодня Кларисса начнет это наконец понимать? В конце концов... сколько времени прошло... и где же ее отважный рыцарь в сверкающих доспехах?

Сын Лилит в толпе, будто дым, растворяется. Вещи на вешалке оставляет, да только не к сестре идет, а к нишам на шторы закрытые, среди них одна есть, нужная. Тихо в сторону бархат тяжелых тканей откидывает и проходит с улыбкой лукавой. Ему много времени не нужно. Он с фейри парой фраз перебрасывается, слушает решение госпожи его и кивает в ответ, свои слова передать ей велит, а после оставляет нежить в одиночестве.

Кларисса и впрямь находится быстро.
Там, где он и попросил ее подождать. У фонтана. Девушка сидит отдельно и в отражение воды зеркальной смотрит. Одна. Посреди шума и танцев, серебристой пыльцы, что в воздухе витает. Трудно не заметить. От нее свет ангельский исходит, она одна здесь сияет в окружении вампиров да оборотней. Джонатан к ней подходит тихо, на его черных одеждах остаются серебряные капли, да в волосах они искрят и путаются. Нефилим голову к плечу опускает, закатывает рукава рубашки, метки рун обнажая почти до локтя, да ладони в карманы прячет. Чужое молчание не прерывает, хоть знает: сестра его заметила. В черной глади стеклянной они вдвоем отражаются, в потемневшей зелени глаз Себастьян различает отголоски дурмана наркотика, он сквозит в улыбке сестрицы расслабленной.
Только ближе подходит.
Его нога плеча сестры касается, будто к себе внимание прикосновением этим брат стремится привлечь. Задумчиво смотрит с ней вместе в фонтан, улыбка с лица его стирается.
- Что ты там видишь?
Голос глухим кажется, глубоким и каким-то до боли живым, будто нет в нем привкуса демонического, нет притворства и злобы в словах и движениях. Джонатан сестре руку протягивает и улыбка его - ласковая. Не принуждает и не заставляет. Эта ночь - только их ночь. К чему теперь портить ее?
И Клэри руку принимает, поднимается со своего места, невольно к брату к темноте клуба подается, чуть ли не к груди его падает.
- Пойдем потанцуем?

Словно бы в такт словам его, музыка громче взрывается, становится томной и соблазнительной, чарует и зовет присоединиться, слиться в хаосе движений с ритмом диким, языческим. Стать частью единого целого. Отдаться страсти, танцу, серебристой пыльце в воздухе. Джонатан ее языком со своих губ слизывает, улыбается, заметив как сестра за его жестами следит и на ресницах ее мелкими блестками дрожит порошок волшебный.
Себастьян тянет сестру к остальным, за талию к себе привлекает ближе, будто бы в тьму утаскивает. А над ними с улыбкой по-доброму горькой, следит печальный черный ангел. Он тоже, быть может, падший и проклятый, но... разве не прекрасен он сейчас? Разве не похож он на звезду самую яркую, ослепительно-совершенную, в своем смертельном падении?
Моргенштерн поднимает голову вверх, мгновение смотрит в глаза ангела, что черными провалами в тенях клуба зияют. Они будто бы улыбками обмениваются, и с неба падает мелкий серебряный дождь...
Перестань сопротивляться, Клэри...
Перестань...
Посмотри на нас со стороны. Как в глади воды зеркальной.
Разве тебе это не нравится?

+2

9

http://s4.uploads.ru/GEV8c.gif http://s8.uploads.ru/IMU6c.gif
I'm dancing in the dark with you between my arms
Barefoot in the grass, listening to our favorite song

У нее на губах улыбка вымученная, и слова благодарности в горле застревают.
У нее в легкие аромат Себастьяна врывается, что в буквальном смысле глотком воздуха для нее становится.
Она им дышит, и каждой клеточкой тела ощущает.

И мгновение то – томительное.

Время замирает будто бы, а Кларисса завороженно на брата смотрит, уже не дышит. И сердечко ее колотится в груди, адреналин по венам гонит, да с чувством новым смешивает, со странным весьма. И брата близость пугает лишь наличием мыслей новых, что в голове формируются.

Охотница сглатывает, и в дверь позади вжимается, расстояние увеличить хочет, отпрянуть как можно дальше, но за ее спиной преграда, что отступить не позволяет, а спереди Он, слишком близко стоит, с ее грудью соприкасается, с телом напряженным.

Клэри брата чувствует.

Она сказать хочет о том, что не стоило так близко подходить, не стоило практически к двери ее прижимать, и нет в этом ничего правильного; ситуация на изнанку вывернута, а у Фрэй голова кружится, да не от ранений вовсе, не от увечий полученных.

Она от брата рассудка едва не лишается.

Взгляд в сторону отводит, и губы кусает в смущении легком, может быть в раздражении даже.
Она ведь признаться себе сейчас должна, что на мгновение трепет испытала, и сердечко ее все так же колотится, да не от сражения прожитого, а от близости странной. Ей мысленно произнести нужно, что она о Себастьяне не как о брате сейчас подумала.
Мысль в ее голову на миг дурная закралась.

Он ведь привлекательный, Кларисса это сама ранее признала; или же дело в адреналине, что мысли путал? Но, тем не менее, факт останется фактом: чувствовать близость было чертовски приятно. Пусть и на мгновение, - спустя которое она себя же корить начнет, - но это было странно, и необычно. Она бы даже сказала, что некое притяжение ощутила, словно что-то ее незримо вперед подталкивало, или же нитями тонкими прочно привязывало.

Ее взгляд к брату вновь возвращается; словно вечность прошла, а не мгновение минуло; и мурашками по коже дрожь легкую ощущает, головой лишь кивает, говорить не решается. Опасается, что стоит заговорить, и голос предательски выдаст волнение; захрипит или же дрогнет. И она брата ненавидеть должна продолжать, а вовсе не все это вот испытывать.
У нее Джейс в голове, и его лишь образ перед глазами.

ДжейсДжейсДжейсДжейсДжейсДжейс
слышишь?
Д Ж Е Й С

Но, черт возьми, взгляд все равно в спину Себастьяна утыкается, и морщинка хмурая меж бровей появляется. На щеках нежных румянец, и шаг намеренно едва отстающий, чтобы на глаза ему не попадаться, не показывать так отчетливо все свои эмоции.
А их не мало, ведь…

[indent] Он мой брат. Родной. Плевать, что я его едва знаю, и все равно на то, что изначально он лишь симпатию вызывал, когда другим притворялся. Я должна о его планах думать, а не изучать его лицо вблизи. Он всего лишь мой брат! Угомонись, Фрэй, все дело в гормонах, взрослении, и чем там еще нынче пичкают молодые умы? Я скучаю по Джейсу, мне его не хватает, и близость Себастьяна лишь побочный эффект. Очередная игра, притворство. Не стоит об этом думать, и так зацикливаться. Не стоит!

Да только одно дело мысленно себя пытаться убедить, и совсем другое – стараться к брату с безразличием отнестись. Что, впрочем, удавалось с трудом.

Кларисса его боялась; правда боялась; и следила за ним с опасением, все подвоха ждала, да на эмоции намеренно выводила. Она узнать желала, что он сделает, когда из себя выйдет, ибо ей это было жизненно необходимо.
Но сейчас.
В этот самый момент, когда он внезапно слишком близко стал, и на грубость ее не среагировал; спустил колкость с рук, да заботу в ответ проявляя.
В этот самый момент…
Кларисса своих чувств испугалась.

Она слишком привыкла к мысли о том, что ее брат зло. Привыкла засыпать и просыпаться с ненавистью в душе, с презрением да жаждой отомстить. Она привыкла бунтовать, и характер свой показывать; голодовкой, капризами. Она привыкла быть такой раздражающей, и говорить все, что в голову придет; неприятные слова, оскорбления. И его поведение лишь распаляло сильнее; все это показное спокойствие, да забота мнимая, и Клэри лишь желала довести до предела, переполнить чашу терпения, и на результат взглянуть. А в итоге-то что?

В итоге она сама же на крючок попалась.
Сети расставила, и в них же запуталась, глупая.

Она и не заметила, как в бесконечной попытке досадить брату, сама же его в мыслях на первый план выдвинула. И когда думала о том, чтобы такое сказать или сделать, то напрочь о Джейсе забывала. Себастьян ее мыслями завладел, и не удивительно теперь, что она так на его близость отреагировала.

[indent] Нет, нет, нет. Я люблю Джейса. Он единственный, с кем я свою жизнь связать хочу. А все прочее лишь от того, что я не знаю, как на самом деле братьев любить должны. И только лишь поэтому.

Кларисса выдыхает, да дверь оставляет приоткрытой впервые.
Она словно под гипнозом; молча в комнату зайдет, и посреди спальни застынет. Ее взгляд беспомощно по кровати блуждает, к шкафу смещается, и плечи вздрагивают, когда шаги в коридоре до слуха доносятся. У нее сердцебиение учащается, а девушка от окна отходит; замирает, руки за спиной сцепляя, и на платье смотрит едва брови изогнув.

[indent] К чему все это, Джонатан?

И имя его настоящее впервые сладким кажется, и от того охотница лишь морщится, дверь за братом запирает. Ключ провернет, ручку дернет для убедительности, и выдохнет, тыльной стороной ладони пот липкий со лба вытирая. Она напряжена слишком, взволнована, и сама в себе потерялась, с пути праведного сбилась да в лесу мрачном заблудилась.

И душ холодный лишь на короткое время в норму приводит; Кларисса волосы полотенцем высушивает, расчесывает, и часть прядок закалывает сзади, шею оголяя.
Она в платье этом себя слегка неуютно чувствует; ладонями по ткани ведет, край юбки едва сжимает да губы закусывает. Ей нравится отражение, но мысли совсем не нравятся.

Она Джейсу показаться хочет, в его глазах вспышку желания уловить, восхищения и любви, что никогда не скрывалась в глубине, да вместо возлюбленного рядом брат с ней, и ладони Его ее талии касаются, а она спиной его ощущает, каждой клеточкой едва чувствует жар, что от Себастьяна исходит, и аромат свежий дурманит, от его улыбки и блеска глаз загадочного становится странно на душе, а в сердце трепет некоторый, да недоверие все же.

И мысль в голове навязчивая вертится. Кларисса ее отогнать все никак не может, и едва ли не стонет от бессилия, ведь не правильно это все, вывернуто.

Она могла бы влюбиться, если бы не знала о том, кто он.

Наверное, если бы она встретила его чуть раньше, то все сложилось бы совсем иначе. Что, если бы в ее сердце не было Джейса, и на пути возник бы Себастьян? Именно Себастьян, не Джонатан. Она бы согласилась на ужин, и поцеловать себя бы позволила; не было бы той неловкости, да объяснений сумбурных. Может быть, не знай она о том, кто он, и Джейс был бы в безопасности сейчас? Войны бы надвигающейся не было, а он, Себастьян, так бы и остался в Институте, с ней рядом.
Вот только…

Истину ведь не изменишь, он не любил ее, и она ему даже не нравилась. Разве может брат свою родную сестру желать? Потому и мысли все ее странные, из разряда фантастики, которую так Саймон любит.

Да только Себастьян прав был, ей нравилось то, что она видела в отражении. Он идеальным с виду казался, и взгляды примитивных, что на брата устремлены были, лишь подтверждали каждую мысль, что в голове Клариссы билась птицей дурной.

И ветер ночной прохладный под куртку пробирается, обнимает фигуру тонкую, вдоль позвонков касанием ледяным проходит, щекочет кожу мурашками. А Кларисса голову в плечи втягивает, морщится, ежится, и шаг ускоряет. За братом идет, и каблуки невысокие тонкие по тротуару стучат нервно, да только звук этот в общем потоке смеха и веселья утопает; охотница людей стороной обходит, улыбается незнакомцам, что слишком веселы и безмятежны. И кто-то в след ей кричит что-то на языке чужом, Клэри лишь на мгновение оборачивается, плечами пожимает, и дальше за Себастьяном едва не бежит, ныряет в духоту клуба обычного, музыкой громкой оглушенная, по сторонам смотрит, да гадает, что они здесь забыли, почему именно это место с контингентом сомнительным, что взгляды похотливые уже на девушку бросали.

А она к брату невольно ближе становилась, и руку ему протягивала, увести себя позволяла.
И атмосфера на глазах менялась, Клэри словно в другой вселенной оказалась, и замерла, помещение рассматривая, присутствующих, очарованная необычностью, да неким предвкушением, что в воздухе практически ощутимо витало.

Охотница лишь вдох глубокий делает, и кивает Себастьяну немного рассеянно. У нее улыбка на губах появляется, и взгляд в воду направленный. Она завороженно на свое отражение смотрит, и удивляется тому, какой себя красивой видит, едва ли не светится, да словно по новому себя воспринимать начинает. И брат ее рядом оказывается, она на него смотрит, и будто бы не узнает.
А сердечко колотится, музыка странная проникает через каждую клеточку ее тела, и Кларисса улыбается шире, хихикает, да к Себастьяну оборачивается.

Ничего. Всего лишь нас.

Она пальчики в его ладонь вкладывает, сжимает несильно, и взгляд отвести не может.

Ничего. Всего лишь их отражение в воде увидела, да только словно впервые по-настоящему посмотрела, будто бы прозрела, и в новых красках облик брата перед ней предстал. Он не казался более злым, демоническим, и совсем не отталкивал. Напротив, Клэри слишком отчетливо притяжение ощутила, прижалась ближе, лицо свое на его груди спрятала, вдох глубокий сделала, и руки вокруг шеи обвила.

У нее глаза прикрыты, а по ту сторону век – образ возлюбленного черты новые приобретал, и наверное это атмосфера так действовала, или, быть может, усталость от заточения, но сейчас впервые Кларисса себя свободной ощутила, счастливой возможно, да расслабилась, позволяя себя в танце медленном увести, под музыку, что струны души ее натягивала до предела, вынуждая сердечко трепетать и биться неистово в груди.

Она неосознанно, - и легкость такую внутри чувствует, кажется что еще мгновение, и за ее спиной крылья раскроются, да к небесам вознесут, - и ладонями по плечам ведет, по предплечьям, до локтей спускается, и руки от тела чужого отнимает, волосы за ушки убирает, словно мешают ей, и затем все так же медленно вновь рук мужских касается, ведет вверх, за шею его обнимает, да на мгновение взгляд поднимает, с Его глазами встречается.

Мгновение вечностью оказывается, и Его лицо слишком близко, она даже может дыхание Джонатана на своем лице ощутить.

Волшебно.

Даже не осознает, к чему именно это слово относится, оно просто с губ пухлых срывается, а Кларисса к брату тянется, и его к себе притягивает, - пальчиками в волосах серебристых зарывается, - и дыхание на ее губах застывает в ожидании томительном, а по спине мурашки идут, зарождается нечто теплое в районе груди, и по венам растекается. А она все ближе к нему становится, глаза закрывает, да не отдает отчет своим действиям. Поступает импульсивно, поддается порыву внезапному, и более не считает его злом, не считает его исчадием ада и демоническим порождением. Она на него иначе смотрит, и воспринимает иначе. Им одним дышит, каждой клеточкой тела вдыхает и впитывает; и брат для нее не враг более, а некто родной и близкий, ведь так правильно, так должно быть.

И правильно то, что она делает.

Правильные губы ее, и выдох тихий, стон едва различимый, а Клэри шаг последний делает, к губам чужим прижимается, и замирает на месте. Льнет сильнее, к себе притягивает еще ближе, и через нос вдыхает, ароматом его наполняется, и томительным ожиданием, теплотой внутренней, и ощущением внезапным, что поступки ее – правильные.

Ее тело рук мужских жаждет, и от прикосновений дрожь по коже слишком явная, новым стоном с губ срывается, в рот чужой на выдохе, и поцелуй ее смелее становится, она глаз не открывает, забывается в ощущениях; дышит рвано, а может и вовсе забывает о дыхании, да только губы у него слишком мягкие, и руки слишком сильные, а ее влечет  н е в ы н о с и м о, она о реальности забыла уже давно.

И Кларисса ладони с затылка мужского убирает, ноготками по шее проводит с силой, но не боль причинить желает, а о своем безумии знать дает, и груди касается, - поцелуй все не прерывая, - да только пуговиц касается, расстегнуть пытается, тихо шипит, и за края рубашки дергает, под ткань пальчиками едва проникает, кожи горячей касается, сердцебиение чувствует, или же ей это лишь кажется, но она словно единой с ним становится. Хотела бы прикоснуться аккуратно, изучающе, да жар по телу нетерпение выдает, и ладони ее с пальцами едва дрожащими ниже спускаются, она край рубашки вверх тянет, под нее пробирается, и спины касается, обнимает, и вдоль позвоночника ноготками ведет вверх-вниз, царапины оставляет, и стоном новым с губ, в ощущениях забывается, в дурмане.

И совсем внимания не чей-то голос посторонний не обращает, головой едва дергает отрицательно, не желая в реальность возвращаться. Она оторваться от Него не может, в нем все сосредоточие ее жизни, и если она сейчас пустоту в руках ощутит, то не выживет. Ей его губы необходимы как воздух, как вода в период засухи; ей он сам нужен, целиком, каждой клеточкой тела, кожей бархатной, что шрамами изрезана.

А Клэри шрамов подушечками пальцев касается, и за губу брата своего, - но и не брата вовсе, - кусает, тянет с рычанием тихим, жадным, животным. Она сама себя не узнает, да и не стремится узнать. Ее мысли давно из головы все выветрились, лишь ощущения остались, эмоции, которых Кларисса сама от себя не ожидала, и сердечко девичье трепещет, оно чувствами полнится нежными, желанием неистовым, да разум воли лишен напрочь, лишь стремление ближе стать, единым целым, и его всего кожей прочувствовать.

А платье ее – слишком тесное, лишнее, ненужное, и она бы снять его рада, да руки заняты, они тело чужое изучают, но уже своим его считает, и нет стыда прежнего, нет скованности; ее словно подменили.

Ты волшебен.

Ее слова звучат приглушенно, возможно что даже неразборчиво, и Клэри даже не думает о том, что именно говорит, кому говорит, и как говорит. Она просто позволяет словам с губ собственных сорваться, и меж ними повиснуть. Он мог даже ее не услышать, оглушенный музыкой, или ее собственным сердцебиением, которое слишком громко в висках пульсировало, да по телу истомой томительной растекалось желание, жажда узнать, жажда обладать и не отпускать более.

Джейса.
Или же Джонатана?

Имена в голове смешиваются, и охотница просто близостью наслаждается, она помнит о том, что с братом пришла, и даже помнит о том, что они танцевать начали, но сейчас… В ее руках незнакомец был, или же слишком знакомый человек? Она не задумывалась над этим, но понимала, что ее тянет на ментальном уровне, да и на физическом тоже; она каждой клеточкой своего тела его желала, сама к нему стремилась, и осознавала слишком отчетливо:

так правильно
так всегда быть должно

А что будет потом…
Она подумает об этом завтра.

Отредактировано Clarissa Fairchild (2018-02-18 14:05:35)

+1

10

Banks – Waiting Gamehttp://sf.uploads.ru/TLApV.gif http://se.uploads.ru/MARtb.gif с Тобой я готов и в тюрьму и на смерть идти

Музыка в такт движениям.
Или наоборот все...

Джонатан руку сестре подает и улыбается ласково, приглашающе, ненавязчиво. Оседает на волосах осенних серебряная пыльца, будто бриллиантовое крошево. Он пальцами по скуле ее проводит и капли мелкие слизывает, они на языке серебром остаются.

Глаза прикрыть на мгновение и ощутить как проходит по горлу наркотический яд. Вниз опускается.
Пыльца фей с неба черного каменного сыпется и раскрывает над головами нефилимов черные крылья свои ангел падший в вечном своем полете к земле. Не от того ли он, гордый и самый прекрасный, с небес вниз сорвался, что не желал жизнь бесконечную проводить в одиночестве? В холодной пустоте равнодушного света? Не хотел ли Тот Ангел себя ощутить живым и горящим, со всеми страстями людскими, грехами земными, страданиями и печалями? Да только не в холоде белом застывать статуей...

Добрый Ангел...

Он смотрит с любовью на мир под ногами, свои крылья, как руки, к нему простирает. Голову ниже склоняет и улыбается с обреченной беспечностью.

Он за своими детьми следит.
За теми, чей род от Звезды Утренней. Кто сияет ярче всех прочих на своде небесном. Кто погибнет так же красиво и ярко, рассыпав по воздуху осколки слез своих посеребренных.

И Джонатан смотрит, как сестра его в танце забывается, как на губах ее остается бриллиантовое крошево и языком своим она капли те слизывает, улыбается пьяно и радостно, в движениях страсти томительной растекается. Он ее к себе за талию привлекается, смеется бархатно, тело гибкое под Его руками плавится и на щеках мраморных румянец разгорается, дыхание жаркое из уст срывается. Она сама. Сама. К нему руки свои тянет, плеч касается тонкими пальчиками, ведет по шее, в волосах серебристых путается. Моргенштерн позволяет сестре быть раскованной и свободной, позабыть о друзьях и знакомых, об обязанностях и условностях. Разве не так поступают братья? Они своих младших сестер от всех бед закрывают, от мира жестокого прячут, руки свои подставляют, чтобы идти и упасть не бояться.
И Себастьян своей сестре упасть не дает, с интересом /немного насмешливым/ смотрит за тем, как она ближе к нему подается, как тянет настойчиво голову его к себе ближе. Их дыхания смешиваются и одним становятся. Нефилим сестру за талию к себе ближе привлекает и чувствует как сердце ее взрывается толчками бушующей крови, бурлящей, дикой и необузданной.
Да, милая. Да, моя драгоценная сестричка. Это - кровь Моргенштернов. Она поет, ты чувствуешь? Она взывает и ту мелодию, что от сердца твоего темного идет, только я различить могу. Только с моей твоя кровь созвучна. Чувствуешь, милая?
Джонатан смеется мягко в губы чужие, следит за глазами туманными. Она шепчет ему о том, как волшебно все, как прекрасно и брат в ответ улыбается ласково, в глазах его черных смех осколками серебра застывает и отражается в них - ангел падший. Джонатан сестре своей позволяет настойчивость, ему даже интересно становится как далеко она зайти сможет в своих желаниях, как далеко шагнуть за край пропасти осмелится и как полетом в неизвестность наслаждаться будет.
Впрочем, Кларисса все еще умеет его удивлять.
Расстояние последнее преодолевает и к губам прижимается, целует брата и за него цепляется как за опору свою, его прикосновений желает и от Него Её дыхание так резко сбивается.
Себастьян в губы мягкие улыбается, с них серебряные слезы фей сцеловывает и прижимает к себе девушку.

В танце мучительно-медленном они забываются. В поцелуях, прикосновениях.
Клэри в губы его стон тихий отпускает, в нем жажда и трепет смешиваются, она пальцами дрожащими от нетерпения к нему под рубашку забирается, Себастьян и сам дергает за ее край, сестре помогая. Он ей все дает, что она пожелает: не отстраняется, не разрушает единение словами язвительно-жесткими, колкости свои под язык прячет и там они умирают, лишенные воли.
Только ближе становятся.
Еще ближе.
Максимально.
Моргенштерн рукой по телу тонкому проводит от лопаток вниз по спине гибкой, сжимает бедра ее, к своим привлекает, новый стон с губ Клариссы срывает и она шепчет глаза прикрывая. Её шепот у него в разуме помутненном эхом отзывается. Джонатан личико сестры приподнимает пальцами, в глаза шальные заглядывает и в них яркая зелень весенняя плещется, губы блестят в полумраке клубном влажно, маняще.
- Ты поняла какой эффект у этой серебристой пыльцы, верно?
Но сестра его будто не слышит, липнет к телу чужому, будто слиться с ним вместе желает. Прямо здесь. Прямо сейчас. На глазах у всей пражской нежити, что на двух нефилимов смотрят с укором, весельем и удивлением. Кто-то даже замечание делает, будто бы здесь одни невинные со всей страны собрались. Или просто от тех, в чьих жилах кровь ангельская, не ожидали таких проявлений?
Себастьян смеется, он из-за плеча сестры на оборотня смотрит и взгляд его опасным холодом обжигает, тьмой бездны жестокой. Он одной своей улыбкой острой будто об угрозе предупреждает. Не зли меня. Не вмешивайся. И оборотень глаза опускает, своего мальчика-спутника подальше от нефилимов уводит, да только и оттуда смотрит напугано и подозрительно. Моргенштерна это устраивает, он последний взгляд на нечисть бросает и ухмыляется ядовито, прежде чем вновь к сестре своей всё внимание возвратить.
А та настойчиво ноготками узоры по спине чертит, касается спины Себастьяна жадно и томно, тело горячее от страсти полнится и охотник целует губы подставленные, оставляет поцелуи легкие на шее подставленной и тихие вдохи Клариссы впитывает, запоминает.

Она в дурмане том потерялась совсем, светится и горит ярче звезд слабовольных, ярче холодного белого. Она живая и импульсивная, раскаленная да требовательная.
Себастьян и сам впервые такой видит девушку, наверное даже восхищается, и глаза его в ответ ярче прежнего сверкать начинают.

Разве была она такой ранее? Разве вызывал у нее Джейс чувства такие? Была ли она с ним такой же?

Себастьяну хочется думать что нет. Ради её же безопасности - лучше нет.
И он Клариссу подталкивает в сторону, от чужих глаз любопытных уводит, они за бархатом штор прячутся, в нише каменной и та падает пологом за ними, ото всех чужих взглядом плотной завесой преграждает.
Только музыка всё льется с неба, вместе с воздухом серебристая пыль попадает в легкие и сестра тихо охает, на скамейке оказавшись.
Моргенштерн ее к холодной плите собой прижимает, скользит пальцами по платью короткому, его вверх задирает и шею подставленную целует. Она под ним мечется, выгибается сильнее, желая ближе стать, чуть ли не рубашку с плеч сдергивает и мнет ткань черную в пальцах сильных. И Себастьян ее изучает руками, губами, ткань складками куда-то к талии задирается, он разрывает ткань белья нижнего, на своих ключицах дыхание сестры судорожное ощущает. Она за плечи охотника к себе притягивает, ножками стройными его обнимает, но Моргенштерн чуть назад подается, на руки опирается и смотрит на Клэри под собой распростертую. Грудь девичья вздымается вверх и опускается часто, на щеках румянец, на губах следы серебра, серебро в ее глазах мутных плавится. И вот оно - желание исполненное. Сестра только его хочет, прикосновений этих, близости, чуть ли не от разочарования стонет тихо, к себе брата тянет, чтобы вновь прикоснулся. И Себастьян смотрит с прищуром, с улыбкой искусительной и надменной. Торжествующей.
Ниже к девушке наклоняется, в глазах черных огонь дурной и безумный.
Он руку на ее шею кладет, губы пухлые так и тянут к себе взгляд и имя с них срывается тихо, умоляюще.
Не  Е г о имя.

- Джейс...

Моргенштерн в сторону со злобным рычанием подается. На скамье садится у ног женских и ребром ладони по губам проводит, будто стирает поцелуи жаркие.
- Как глупо, - он языком цокает и дышит тяжело.
Волна наваждения и дурмана сменяется кислой горечью на языке, зажигается злом и черной ненавистью кровь проклятая.

Он больше не хочет быть с ней добрым, ласковым и покладистым.

Не хочет благосклонно дарить внимание, своей сестре приятно делать, кожу подставленную поцелуями покрывать. Она в дурмане своем смешала Его и Эрондейла, будто бы создала идеальный образ, в котором красиво перемешалось добро и зло. Жадность Себастьяна, свет Джейса.

Моргенштерн хмурится и губы /только что сестру целовавшие/ в отвратительной гримасе искажаются. Он с места встает резко, за кольцо хватается и руку Клариссы за запястье сжимает. Ха! А он еще собирался с ней прогуляться по Праге утренней, показать как красив этот город в свете молочно-розовом, как лучи солнца раннего черных башен касаются и облизывает туман отступающий на прощание мостовую древнюю.
Не будет этого.
Себастьян с сестрой в его квартире вновь оказываются. Забыты и оставлены их вещи в клубе. Плевать. Будто бы шмоток мало.
И Кларисса за братом идет покорная, едва ли что-то понимающая, только на одну ножку чуть сильнее опирается. Нефилим даже не сразу понимает, что она так и осталась в одной туфельке. Не важно. Себастьян толкает ногой дверь в ее комнату и в ванную тащит девушку, только ненадолго у края душа останавливается, Клэри ему руки на плечи кладет, будто бы еще верит, что будет продолжение. Брат в ответ улыбается ядовито и снисходительно, толкает Фрэй к стене и душевую ручку берет, поворачивает кран.

Вода холодная вместо жарких объятий на охотницу проливается, она руки вперед выставляет, защититься пытаясь и в ответ брат рычит злобно, душевую ручку закрепляет так, чтобы ровным потоком лилась на Клариссу. Ему приходится ближе шаг сделать, ступить под ледяную воду следом и руки тонкие за запястья к стене прижать.
- Не думал что пыльца фей так сильно на тебя подействует, сестра. - С губ побелевших слова, будто камни, падают.
Себастьян Фрэй вырваться не дает, только сильнее ее прижимает к камню гладкому, позволяет ледяной воде с ног до головы их обоих облить, растекается черная тушь под глазами, платье дорогое кажется куском ткани блёклой в разводах серых и черная рубашка расстегнута, на ней пуговицы /в порыве страсти/ были с корнем выдернуты.

Он ослабляет хватку только когда сестру начинает бить крупная дрожь, а взгляд становится осмысленным. Она смотрит на брата и Моргенштерн тот взгляд знает прекрасно: в нем смешивается отвращение и страх, непокорность и вина на себя саму за то, что позволила случиться чему-то... Чему? Ты сама-то хоть помнишь чему, Кларисса? Ты хоть понимаешь, что я взял бы тебя в том клубе даже не задумываясь?
Джонатан тихо выдыхает, делает шаг назад, отпускает сестру и в волосы свои хваткой жесткой цепляется, будто с корнем их вырвать хочет. Лицо красивое гримаса искажает и не ясно чего в ней больше: злости демонической, горечи или разочарования.
Нефилим резко разворачивается и выходит из душевой, громко хлопает дверью спальни девчачьей и к себе поднимается на ходу одежду промокшую и холодную сдергивая.
Он со злости пинает тумбочку и с нее все безделушки рукой смахивает. Красивая перламутровая ваза разбивается на осколки и так и остается лежать на полу каменном. Джонатан не знает как угомонить собственный гнев, он в глазах его прорывается. И кулак в стену с силой врезается.

Утром Себастьян так и не станет его залечивать.
На костяшках рук изящных и белых останется след из мелких красных царапин. Он будет смотреть на него периодически, привычно готовя утренний кофе. Смотреть и напоминать себе о вреде повиновения.

Отредактировано Sebastian Morgenstern (2018-02-18 20:40:05)

+1

11

http://s7.uploads.ru/t6qE7.gif http://se.uploads.ru/XSVyc.gif
Ты когда-нибудь думал о том, что я впаду в зависимость от тебя?

Наркотический дурман по венам, и поцелуями на коже оседает. Безумство в крови плещется, с желанием неистовым смешивается, и кружится голова, коленки подгибаются, и тихим смехом с губ, дыханием одним на двоих.

Музыка все глубже в сознание проникает, и аромат мужской, терпкий с нотками мускуса, он в сердечко юное впивается, обволакивает, с собой навеки связывает. А Кларисса ладошками кожу горячую исследует, дрожит и мурашками в ответ покрывается; ее пальчики вдоль шрамов продвигаются, и сцеловать каждую рану хочется, губами и языком коснуться, словно в прощении за грехи чьи-то забываясь.

И тянется она к нему, на краю сознания едва балансирует, но в пропасть давно уже сорвавшись; опьяненная, одурманенная, рассудка лишенная, сознания. Она взгляд не открывает, да все же понимает едва ли отчетливо: на нее брат так наркотически действует. Это все он. Он к краю ее подводит, да в руках своих сжимает. И Его губы ее кожи касаются. Его, а не другого человека, мыслями к которому она тянуться должна, да только стирается облик возлюбленного, черты новые принимает, и ухмылка на тех губах – жестокая, да родной кажется.

Все так, как быть должно.

И Клэри тяжесть тела мужского чувствует, спину выгибает, тянется, и ножками его обхватывает, прижимает к себе ближе. У нее по телу испарина выступает, и внутри все огнем пылает, жаждой невообразимой. Рассудок мутнеет от нового вдоха, и пальчики ее скул чужих касаются, края рубашки, и к себе тянут. Она рот приоткроет, голову запрокинет, и выдохнет, шею подставляя, губы, тело свое в руки Его отдавая, всю себя без остатка.

И музыка громче кажется, соблазнительней, а перед глазами круги черные дурмана, и смазаны лица, лишь ощущениями сознание полнится; жар по телу, и электрические молнии ее всю целиком пронзают, вздох со стоном смешивают, а Клэри пустоту внезапную чувствует, и в состоянии бессознательном имя с губ срывается; она тянется, губами его губы ищет, да не находит, в миг холод ощущая, и нечто такое пугающее, неприятное.

Охотница на локтях приподнимается, взглядом помещение тесное обводит, и понять не может, что же случилось, и почему губы да руки внезапно от нее так далеко стали, на расстоянии невыносимом, что ни дотянуться, ни прочувствовать.

Ее сердечко неистово колотится, и на глазах едва ли не слезы выступают; в чем дело? что случилось?; да невдомек ей, Клариссе, что имя-то чужое произнесла, неосознанно, и по привычке наверное, нежели от желания истинного. Ведь умом понимала, где она, и с кем; да сама этого жаждала, Его лишь желала, и затем на дурман все спишет, на наркотик, но сознание уже не обмануть, оно предательски мысль дурную в голову допустило, и она как червь теперь прочно поселится, так, что не вывести.

А у Клариссы внутри все пульсирует болью нетерпимой, желанием неистовым; она в груди нежность чувствует, и слова странные в голове вертятся, скорее импульсивные, неуместные. В себя придет и ужаснется (?), но сейчас ни о чем думать не желала, лишь снова его близость ощутить.
И пальцы его в ответ сжимает, даже не заостряя внимание на том, что хватка его – сильная, вовсе не нежная; да с трудом очертания комнаты знакомой узнает, улыбается.

Все правильно, она сама могла бы подумать о том, что в первый раз все должно быть на постели удобной, мягкой, а еще неторопливо и ласково. Лишь затем страсть животную можно за ширмой удовлетворить, но сейчас Фрэй понимала, что кровать – выбор практичный, да и душ, впрочем, тоже.

Она себя принять готова была.
Смирилась с мыслями безумными.
Ему согласие свое молча давала, да руки вновь протягивала с улыбкой томной, жаждущей. Его плеч касалась, да ткань одеяния едва сминала, к себе притянуть стремилась, и губ коснуться.

Губ, таких мягких и желанных; взгляда от них отвести не могла, за изгибами следуя, вкус на языке ощущая. Совершенно с ума сошла, да помешалась. Неполноценной себя чувствовала, и только сейчас вдруг отчетливо поняла; и приняла; что слаще ничего не пробовала, что лишь Его поцелуи в ее сердце столько эмоций пробуждали, чувства запретные рвались на свободу, а тело… С ним происходило нечто невообразимое, она будто свеча плавилась, и, черт возьми, это ощущение Клариссе нравилось.

Да только вода ледяная вместо объятий желанных, и криком недовольным с губ возмущение срывается; она ладонями закрыться пытается, но Джонатан рядом, насильно удерживает, и вместе с ней под струи воды встает. А у нее слезы с водой смешиваются, и стекают разводы черные по щекам. Дурман из головы выветривается, но ощущения прежние остаются.

Кларисса на брата смотрит взглядом более осмысленным, и то, что видит – ее пугает. Не рубашка с пуговицами оторванными, да и не ощущения собственные
(белья отсутствие?)
а лишь выражение глаз его потемневших, и улыбка злая, жестокая.

Все то игрой было, развлечением, очередным способом доказать, что он власть над ней имеет, и если в следующий раз пожелает, то до конца доведет. На скамейке обычной, в комнате каменной, за тяжелой ширмой из бархата темного.

Это было то самое место, которого она была достойна в его глазах.
И лишь под действием дурмана, когда куклой безвольной слишком податливой стала, и сама же к нему потянулась.

Казалось бы, что не осознанно, да только со страхом и смущением понимает, что все-то она в тот момент осознавала. И именно брата своего желала, о нем думала, и ничуть не жалела.
До тех пор, пока он едва ли над ней не посмеялся, поспешив в чувства привести, да о ее истинном месте напомнить.
Воспользовался, втоптал снова в грязь, да станцевал на ее же костях. А она на какой-то миг совершенно искренне к нему потянулась. Убедить себя попыталась, что он любви ее достоин, ласки и заботы настоящей; и с ним быть возжелала, его чувствовать хотела. Да обожглась вновь о пламя адское, наткнулась на стену неприступную, мраморную, что вокруг его сердца возведена была.

И во взгляде охотницы злость зарождается, презрение возвращается; она ожидать не смела, что его игра на столько грязной станет, что посмеет он вот так ею воспользоваться, да выбросить за ненадобностью.

Ловко же ты все подстроил, Себастьян!

Шипит, вырваться пытается; и зубы ее стучат друг о друга, Клэри голову от брата отворачивает, ей смотреть на его губы невыносимо, ведь чуть ранее она себя с ними связывала, а теперь же они острее самого тонкого лезвия стали; резали без анестезии, по живому сердцу, да душу задевали.

Душа девичья еще глупее сердца оказалась, она поверила и раскрылась навстречу своим же желаниям; обманулась, и теперь пожинала плоды безрассудства. Кто бы мог подумать, что брат так с ней поступит? Кто бы знать мог, что он игру затеет, а после лишь посмеется…

И она на пол кафельный оседает, волосы мокрые лицо укрывают, и слезы из глаз с удвоенной силой брызжут; рыдания в горле застревают, девушка сглатывает, губы кусает до крови, и ладони сожмет так, что ноготками кожу тонкую прорвет, чтобы отрезвить себя, не позволить обиде вырваться, да успокоиться все же.
Себастьян обманул ее; позволил на миг его коснуться, руки на теле своем почувствовать, и едва ли с ума не сойти
(да она отдаться ему готова была!)
чтобы затем прервать все веселье, водой ледяной окатить, и посмеяться.

Глупая Кларисса, и голова ее – глупая. Она более ни единому слову его не поверит; ни единое касание в ее теле дрожь не вызовет, да воспоминания не всколыхнет.
(нет)
И ночь оставшаяся бессонницей обернется, Фрэй так и проворочается в кровати, пустоту ощущая, да одиночество. У нее по телу истома сладостная расходится, и мысли в голове пугающие. Запрещает себе думать, но все равно от каждого шороха вздрагивает, и дверь не запирает, оборачивается, все надеется силуэт брата увидеть, да затем голову подушкой накрывает, веки зажмуривает и крик яростный в груди сдерживает.

[indent] Дура, дура, дура! Он не придет! И я не должна о нем вообще думать. Он мой брат. Брат. Брат. Кровный, родной. Я для него лишь сестра, вроде трофея, который лишь для коллекции необходим. А то, что было между нами – действие наркотика, и моей безрассудности. Сама виновата. Он посмеялся, а я решила, что из этого что-то получиться могло. Из чего, мать вашу? Из того, что я дури наглоталась, и внезапно решила, что брат меня любить может, и мы с ним друг для друга созданы? Другие под наркотой радужных пони видят, но это не значит, что они в самом деле существуют. Так что…

Но в памяти раз за разом воспоминания всплывали, и она губы его помнила, и руки свои собственные, что за края рубашки дергали, пуговички отрывая. И она тепло его кожи помнила, да аромат, который от Себастьяна исходил, и она им пропитывалась. И поцелуи те слаще меда липового, да ощущение его бедер между ног ее – слишком правильное, словно он идеально именно для нее создан. С Джейсом все было иначе, с Джейсом их постоянно прерывали, и скованность присутствовала, неуверенность, и неудобство некое. Она возлюбленного желала неистово, да только Себастьяна все же сильнее.

[indent] Запретный плод сладок, Фрэй?

И от этого на себя злилась, а брата еще сильнее ненавидела. Он обидел ее, оскорбил. Желания в душе запретные вызвал, да неудовлетворенной оставил, на перепутье бросил, и даже руку не протянул.

Эта ночь длинной кажется, но не длиннее, чем список с планом мести, что в голове зреет. Несколько вариаций, разная техника поведения, и Кларисса снова и снова утреннюю встречу в голове представляет, каждый свой шаг обдумывает; гадает о том, что сказать и сделать, как повести себя.
У нее в душе обреченность, и внезапное осознание того, что она домой хочет, в мир привычный, Изабель выговориться, и совета от подруги услышать. Клэри ведь запуталась, в мыслях своих как в болоте увязла, и утягивала ее трясина, в самую бездну безликую.

Ненавидеть брата было проще, чем начать испытывать к нему нечто новое.

Разве могла одна ночь все изменить? Могла ли эта ночь, вкупе с дурманом, вытянуть на свет божий такие темные уголки ее души, о которых она сама и не догадывалась?

И Клэри платье материнское надевает, шелка темного фиолетового, с вырезом откровенным, и улыбка на губах в усмешку превращается, она на шее след от поцелуя замечает, что напоминанием служит, да лишь на реакцию брата посмотреть хочет. Она безразличие ему свое продемонстрирует, но нарядами же постарается из себя вывести. Словами собственными она из него все эмоции достанет, и еще пожалеть заставит о том, как поступил с ней некрасиво.

Доброе утро, Себастьян.

На ее губах улыбка наигранно-бодрая, и голос звучит на пару октав выше, радость имитируя, или же безмятежность. Словно ничего накануне не произошло, или же она обо всем позабыть успела. А может и вовсе это все сном было, одним из кошмаров, о которых наутро забывали.

Какие у тебя планы на сегодня? Надеюсь, больше никаких клубов с атмосферой ненормальной?

Она за бар садится, ногу на ногу закидывает, да ладошкой голову подпирает. Взгляда с брата не сводит, но показная уверенность быстро с лица сходит, Клэри взгляд отводит, вдох делает, и только собирается первые слова произнести, на счет вчерашнего инцидента поговорить хочет, но брат ее опережает, прерывает просьбой внезапной, и Кларисса замирает, смотрит на него с мгновение озадаченно, а затем моргает пару раз, головой кивает и со стула встает.

Еще секунды, и она возле брата неуверенно мнется, вся ее спесь дерзкая внезапно улетучилась, и взгляд задумчивый по спине скользит, шрамов касается, да царапины замечает.

Это все она оставила?
Вчера, когда так страстно к нему липла, и ноготками царапала, большего желая.

А на щеках румянец, вся уверенность ночная из головы уходит, и Клэри губу закусывает, стило крепче сжимает,
(портал нарисовать и сбежать?)
и ладошкой едва-едва его предплечья для опоры касается, - или же нарочно кожу его обнаженную ощутить хочет, - и медленно руну чертит, мгновение растягивает, а сердце в груди ускоряется, да дыхание сбивчивым становится. Она на миг представляет, что еще ее руки могли бы с его спиной сотворить, если бы вчера он не прервал их поцелуй, не затащил бы ее в душ отрезвляющий.

Воспоминания.

Мысли в голове двоякие, эмоции одна другую сменяют, и смущение со злостью граничит, нежность едва различимая с обидой смешивается. И голос у Клэри хриплый, предательски подрагивает. Она руну заканчивает, да не отходит, так и стоит на минимальном расстоянии, но даже сейчас жар его ощущает, и покрывается кожа мурашками, грудь вздымается, и Фрэй губы кусает, взгляд отводит, а с губ тихое:

Готово,

срывается, и между ними повисает недосказанностью.

+1

12

http://sh.uploads.ru/Rl1pV.gif http://sg.uploads.ru/SmyWD.gifПогибели предшествует гордость, и падению — надменность.

Это всегда просто.
Обвинить в своих неудачах кого-то.
Возложить свою вину на кого-то еще, представить, что сердце твоё горячее,  разум холодный, а руки - чисты.
Но когда Джонатан Кристофер Моргенштерн смотрел на свои руки, то всегда видел кровь.

Он подставлял их под воду холодную, смотрел как омывает прозрачная струя белую кожу, скользит и будто бы танцует с линиями синих вен. Себастьян помнил почему аристократов называли теми, в чьих жилах "голубая кровь". Фигура речи, но... у крестьян руки грубые, истертые, под солнцем загоревшие. Голубые вены, выступавшие на коже мраморной - признак отсутствия работы тяжелой, признак того, что мараться не приходится и в пальцах не кирка зажата, а тонкая шпага или платок накрахмаленный.

Так почему же Джонатан все еще видел на белых руках своих кровь?

Он в ладони воду набирает, лёд ее лицо обжигает, стекает с волос белых и он в зеркало смотрится. Там отражается лицо с маской злобы и холода, глаза - что угли черные, скулы высокие и резкие. В обрамлении белых волос... Джонатан должен был быть ангелом, в нем кровь Разиэля текла, но глядя в отражение своё... что видел Он?
Имя чужое завесой сладкой опустилось поверх родного. Ладонью по лицу проведешь и сотрется злоба с губ искаженных оскалом, смягчится будто бы взгляд и улыбка новая черты лица изменит, станет ласковой и лучистой, немного печальной, капельку любящей. Только глаза останутся прежними - черными провалами в обрамлении белого. Как пятно, что свести не удастся.
Он себя Себастьяном назвал, отзываться на имя чужое решил и красиво играть, представляя будто бы изменился.
Вот только как не называйся, как не улыбайся ласково и покладисто, кровь свою из жил всю не выльешь, не выжжешь её. И с рук своих кровь не отмоешь. Даже если видеть ее приходится только Джонатану.

И Себастьян думает о том, а что было бы, если бы его воспитала Джослин? Что сталось бы с ним? Испытывал бы он хоть капельку больше чувств? Получалось бы у него на всё реагировать /хоть немного/ иначе?
Быть может не стал бы имя родное прятать, как в знак непокорности? Быть может почувствовал бы укол совести от того, как расправился с давним /почти уж забытым/ нефилимом Верлаком, да имя его не стал бы присваивать? И что? Чужое подобрал бы?
Себастьян тихо смеется. Издевательски и насмешливо.
Воспитывай его Джослин, расти он вместе с сестрой своей... хотел бы он ее так же?
Нет. Не так. Хотел бы Джонатан расти с сестрой своей? Хотел бы он с Джослин расти?
И Моргенштерн взгляд на руки свои опускает, с пальцев длинных по капле вода в раковину падает, да не остается ничего.
Он себя жалеть не умел, жизнь невозможную представлять не желал, вспоминая мать - только злобой собственной отравлялся. Он привык своей матерью настоящей Лилит считать, привык кровь демоническую во главу угла ставить, а желания учитывать лишь свои собственные.
Только, ответь тогда, Себастьян, почему же вчера ты дело до конца не довел? Почему вчера не в постель с сестрой пошел, а под воду холодную? Неужели эго драгоценное не выдержало упоминания о возлюбленном ее, будто бы о нем ты и раньше не знал? Быть может усомнился в искренности ее желаний и не захотел чтобы она на утро всё забыла, представив что то был кошмар отвратительный? Так скажи же себе, Себастьян, почему?
Быть может превыше всех твоих недомолвок, лжи и угроз, стало то, что ты вдруг осознал /слишком отчетливо/, что хочешь любви чужой? К себе любви? Будто бы собственное сердце черное и душу опустевшую, чужая могла заполнить достаточно? Скажи, Себастьян, неужели ты вдруг решил, что сможешь заслужить сестры прощение? Не правдой и честностью, так хоть обманом и иллюзиями, а сковать сердце чужое привязанностью к себе? И плевать если то на лжи построено, главное чтобы всё по-настоящему было, верно? Только в последний момент спасовал, испугался что привязанность та растает с наркотиком и ты один, как и прежде, останешься? Неужели тебе так любовь сестры нужна?
Она - не игрушка, скорее как кошка домашняя, но пока не прирученная к запаху руки хозяйской. Гуляет по комнатам, бесится да играется, на свободу всё рвется, а отпустишь... вернется?

Себастьян смеется тихо и на мгновение в отражении /лишь в отражении/ горечь мелькает, а после равнодушием ледяным сменяется.
Он фыркает на своего двойника зеркального да из ванной уходит. Моргенштерна дела еще ждут. И они тех дебрей личностных уж явно важнее будут.

И когда Кларисса заходит на кухню, Джонатан уже полностью собран и готов к новому дню. Мельком оглядывает сестру, хмыкает в чашку с кофе и взгляд на мгновение задерживает на шее ее со следами укусов и поцелуев. Следы эти охотнице, на удивление, к лицу. Она даже выглядит немного... иначе? На щеках румянец едва заметный, он ей идет и плевать, что не страстью, а гневом вызван.
Нефилим плечами передергивает, быть может излишне резко, головой качает неопределенно и снимает с себя легкий свитер, ближе к Фрей подходит и стило своё протягивает.
- Мне нужна руна Силы. Не могла бы помочь?
Себастьян хмыкает, на стул присаживается и сестрица его то ли слишком растеряна, то ли просто что ответить не придумала, только беспрекословно подчиняется. Выводит линии на коже подставленной, ладошкой на его предплечье опирается для удобства. Охотник даже глаза чуть опускает, будто прислушивается, впитывает чужие эмоции и движения, на губах улыбка высокомерная сменяется удовлетворенной. А когда Клэри заканчивает, то стило у нее из рук назад забирает и через плечо оглядывается на работу проделанную, кивает удовлетворенно.
- Не плохо. Но этого и стоило ожидать от мастерицы рун, верно?
Джонатан обратно свитер натягивает, закрепляет на ноге рукоять клинка, пальто одевает, да шарф в руки берет. Только не на себя его повязывает, а на шею Клариссы опускает, за края тянет и ближе к себе сестру подступить заставляет. Он сказать что-то хочет, смотрит на нее с легким прищуром, губы приоткрывает и они застывают рядом, шарфом, словно нитью, связанные, а концы его в своих руках слишком крепко Моргенштерн держит.
Только за окном с видом на Париж, громко каркает ворона, да с ветки взлетает. Себастьян моргает и наваждение исчезает. Он пальцы свои разжимает, да так и оставляет на сестре шарф, отступает от девушки и очки на глаза нацепляет.
- Не скучай, сестричка.

Дверь за нефилимом захлопывается и исчезает, а он усмехается криво и насмешливо.
Плевать, что Кларисса Джейса любит.
Если кошке не давать сбежать, то и оставить она никогда не сможет, верно?

— Я не верю никому, и никто не доверяет мне.
Так жить намного проще. —

День пролетает быстро: в бессмысленной прогулке по любимому парку, в разговоре с Магдалиной и встрече с демонами. День пролетает у фонтана, с горячим шоколадом в руках, к которому Джонатан так и не притронулся. Только оставил остывший шоколад стоять на каменных плитах старых, да поправил ворот пальто, когда ветер прохладный подул. День проходит в темных переулках, подземельях и барах.
Моргенштерн со смехом ловит себя на мысли, что не желает возвращаться назад.
Там его встретит Кларисса и он разозлится. Или не встретит - тогда разозлится еще больше.
Джонатан чувствует, что иногда сам от себя устает, от своей злости и гневливости, что вспыхивает цветком пламенным по поводу и без. Он устает от того, что с тем, как поселилась рядом сестра, он стал злиться еще чаще.

А еще задумывается о том, когда устанет от самой Клариссы?

Сестра. Как удачный трофей. Кукла. Игрушка. Ей и должна оставаться. Чтобы зашвырнуть ее в пыльный темный угол, когда надоест. А, быть может, поставить на красивую полочку, да любоваться иногда, чтобы после вновь не замечать ее месяцами...
Только вот сестра его все-таки живая. И Джонатан ловит себя на мысли, что будь она куклой безвольной, то совсем бы ему не понравилась. Он бы возненавидел ее еще сильнее, чем в самом начале, когда встретил только. Когда поцеловал, будто проверить желая что почувствует при этом, сможет ли тот поцелуй, как месть, стать сладким и жарким от этого? Да только помнит прекрасно как в дверях с ней столкнулся и не со злобы безумной поцеловал, а потому что вдруг это важным показалось. И не ненависть его вела, что он любовно взращивал перед тем, желая убедиться как Фрэй на их мать похожа, а от желания с ней сблизиться...

Какая глупость.

Себастьян в баре с вампиршей знакомится, на нее отвлекается. С улыбкой лживой и обаятельной предлагает ей игру небольшую устроить, подобрать хорошенькую примитивную и развлечься ночью этой. Какая в том беда? Примитивам даже полезна толика укусов вампирских, а ему самому отвлечься хочется, свои собственные желания, что так и не довел ночью прошлой, компенсировать с помощью этой.
Вампирша, конечно, соглашается. Себастьян ее интерес кожей чувствуется и он в ответ только ярче улыбается.
Поздним вечером они в дом его вламываются, с бутылками дорогого шампанского, смехом и криками. Примитивная - яркая блондинка в светлом платье, с восхищением дом оглядывает, чуть ли не вприпрыжку гостиную просторную изучает, Моргенштерн вампиршу за плечи обнимает, будто на нее опирается, да улыбается туманно и весело. Он опьянение собственное изображает, дает поцеловать свою шею и в кресло падает, за собой нежить утягивает. Жгучая брюнетка смеется в ответ глубоко и бархатно, подзывает примитивную... Софи? Кажется ее зовет Софи... И девушка покорно садится на подлокотник кресла, пьет дорогой алкоголь из горла и щебет по французски о том, что еще никогда такого дома не видела и совсем не помнит как они так быстро до него добрались. Себастьян с вампиршей переглядываются и хмыкают синхронно, нефилим с интересом живым и наигранным, смотрит как девушки в поцелуе сливаются, как аккуратно нежить расстегивает платье чужое, да успевает /вот уж ловкая/ охотнику ладонью под свитер забраться.
А по комнатам легкая музыка классическая разливается, Моргенштерн из холодильника достает еще одну бутылку шампанского, пока девушки танцуют и смеются беззаботно. Он глоток напитка делает, салютует им, когда гостьи на ковер падают подскользнувшись. Нефилим понимает, что еще немного и до второго этажа они так и не доберутся. Софи поднимается, с парня свитер стягивает и прочь отбегает, будто бы надеясь, что ее поймать захотят. Что же, почему бы и нет? Себастьян в такие игры играть умеет, он настигает примитивную быстро, через плечо перебрасывает и та смеется звонко и пьяно в ответ, по бедрам его шлепает и охотник поступает в отместку так же, срывая слишком уж предвкушающий громкий вздох.

Джонатан даже сам, хоть на время, в той игре забывается. Вампирша на его шею шарф накидывает и Моргенштерн понимает, что это его собственный, тот, что утром он на Клариссе оставил, хмурится раздраженно, но на нежить все же отвлекается, позволяет себя с примитивной наверх утянуть и не вслушивается как за спиной дверь в спальню скрипнула.

Ночь город накрывает.
Париж - любви город, не так ли?
И все молодые парни и девушки в ответ весело фыркнули бы. Быть может еще лет тридцать назад так и было, да только теперь Париж скорее соблазнов город и страсти, секса, наркотиков и алкоголя. Еще крови капельку....
И примитивная, конечно, по началу тоже пугается. Вампирша до спальни так и не дотягивает, в коридоре Софи зажимает, шею ее пронзает клыками, несколько жадных глотков делает. У девушки даже вырваться получается, она ладонью шею закрывает, после со стеной случайно сталкивается, на серебристой поверхности окровавленный отпечаток оставляет, да только Себастьян ее перехватывает, поцелуями своими отвлекает, забыться помогает.
Они в спальню все вместе вваливаются, да только не в его. Не дошли немного. Смеются и в страсти тонут. Нежить Моргенштерна кусает, он Софи к постели прижимает, стонами и вздохами ночь оживает и еще долго не смолкает музыка, смех и вскрики. Разбивается бутылка шампанского выпитая, спальня прежде пустая, в хаос превращается. Они сами в хаос превращаются. На телах длинные полосы царапин оставили, в крови перепачкались, страстью до краев пропитались и аромат ее под кожу проник. Только глубокой ночью уставшая Софи засыпает на развороченной постели, в ее волосах светлых перья из подушек запутались, а Джонатан с вампиршей вниз спускаются. Он до двери ее провожает, они обмениваются впечатлениями и вампирша с поцелуем легким предлагает повторить веселье, а после ускользает, пока рассвет не приблизился.

Возвращаться наверх Моргенштерн не желает, проводит рукой по плечам обнаженным, будто пытается мышцы размять, потягивается и холодильник открывает, воду ищет. Только сзади шаги раздаются осторожные, ножик босые пола коснулись неуверенно. Нефилим хмыкает, хоть и не оборачивается.
- Клэри, я тебя слышу, можешь уже не прятаться.
Себастьян оглядывает полки, воду достает и морщится недовольно.
- Ты себя голодом заморить решила? - Он языком цокает, головой качает и в бокал воду наливает. По обнаженному торсу ветер прохладный пальцами призрачными проносится и нефилим в ответ на то плечи сильнее разводит, будто так свое неодобрение выражает. Пьёт воду, слабый свет лампочки у бара зажигает, бокал отставляет и ладони на стойку опускает, изучающе голову к плечу склоняет. - Тебе приготовить что-нибудь?
Не добрый. Просто... удовлетворенный, пожалуй. Себастьян спокойствие излучает, на сестру свою смотрит и глаз не отводит. Ему даже интересно становится о чем она думала. Нет, не ревновала, конечно же нет /глупо представлять/, но...все-таки интересно, если бы ревновала... то как?

+1

13

http://sg.uploads.ru/OwZJh.gif http://sh.uploads.ru/dmhLo.gif
— Ты же не ревнуешь?
— Увы, нет. Мне скучно.

Тишина внезапная на уши давит.
Стук входной двери еще в голове эхом отзывается, и слышны голоса тихие да веселые, что с улицы доносятся. Париж просыпается, Париж любовью всех своих жителей и туристов окутывает, а у Клэри в душе тьма темная, непроглядная, да в клубок отчаянный скатывается. У нее эмоции через край плещут, и ладони в кулаки сжимаются. Шарф проклятый так и висит на шее, и пахнет от него свежестью утренней, одеколоном дорогим, что с неповторимым ароматом тела мужского смешивается.

Он о себе ей неосознанно напоминает. Издевается будто бы, словно могла она вчерашний вечер из головы выбросить, и забыть о том, как пахнет Джонатан. Словно не с его ароматом она сама смешивалась, да не им одним пропитана была.

И вся атмосфера эта грузом тяжелым на плечи давит, а Клэри злится сильнее, взглядом дверь запертую гипнотизируя. С ее губ рычание тихое сорвется, и сознание импульсу поддастся. Пальчики сами спинку стула барного находят, и швыряют его в сторону, через часть комнаты. Да падает на пол статуэтка небольшая, раскалывается надвое со звоном тихим, отрезвляющим.

Кларисса еще с мгновение на результат своей истерики мимолетной смотрит, и улыбка на губах появляется, а за ней и смех следует нервный; охотница стул на место возвращает, а декоративный предмет интерьера в ведро мусорное выбрасывает намеренно. Заметит – не важно, она любому поступку оправдание найдет, да об эмоциях своих не скажет.

И вести себя как обычно будет, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего.

Грудь Клариссы вздымается дыханию глубокому в такт, и взгляд скользит по комнате едва растерянный, смех от стен тихий отражается, и она к холодильнику оборачивается, голод нечеловеческий чувствует, да слабость во всем теле едва уловимую.

Сколько она уже не ела нормально? Все характер свой показывает, упрямство, да от угощений отказывается, что брат для нее по утрам готовит.
Готовил, точнее, вплоть до дня нынешнего.

А ведь мог бы любезнее быть после вечера минувшего, когда она себя ему едва ли не подарила; на блюдечке преподнесла, и бантиком лишь перевязать оставалось. И что же в итоге? Над ней посмеялись, водой ледяной окатили, и на утро привычного завтрака не выставили.

Весьма странный способ доказать свое безразличие, хоть и действенный.

Фрэй пару яблок достает, и о барную стойку спиной опирается, изучает комнату, детали подмечая. Чуть позже она себя в зеркало увидит, рассмотрит внимательно, отметит веса потерю некоторую, слишком явную, но лишь головой качнет раздраженно, да не думать об этом постарается.

И в голове у нее благоразумия потеря, да только охотница на второй этаж поднимается, вдоль стен пальчиками ведет, то коснется едва, то надавит сильнее. И все назад оглядывается, замирает и прислушивается. Но в квартире по-прежнему тишина, и шарф тот злополучный на диване оставлен, она в его сторону даже смотреть отказывается.

У нее шанс пожалуй впервые такой удачный подвернулся, когда охотница квартиру может изучить более детально, за каждый угол заглядывая, да в комнаты доступные заходя. Она ручку в спальню брата дергает, без особой надежды, и губки удивленно в букву «о» складываются, да брови вверх взлетают, когда слышится скрип тихий, и замок щелкает, в помещение гостью незваную впуская.

Она заглядывает осторожно, словно не верит в удачу собственную, подвоха ждет, или же брата, что вот сейчас из-за двери покажется, рассмеется надменно, да в ладоши ее сообразительности похлопает.
Вот только пустота за дверью, лишь воздух братом пропитан, его аромат по комнате витает, и каждая вещица им словно бы дышит. А Клэри на пороге замирает, осматривается, и шаг вперед делает нерешительный; первый.

Сердце один удар пропускает.
Покрываются ладошки испариной ледяной, и губы в миг пересыхают.
Девушка язычком розовым их облизывает, сглатывает судорожно, и еще один шаг делает, ручку двери отпуская, но не позволяя дверце позади спины захлопнуться.
Кто знает, возможно это ловушка некая, и стоит двери закрыться, как Клэри выйти отсюда не сможет; так и останется до возвращения брата в комнате его сидеть. И тогда всплывут все ее намерения, гнев его вызовут.

Но разве не на эмоции она его и так выводить собиралась?

Только эмоции те вовсе не гневными быть должны; или же с привкусом желания, которое, - о, она знала, - в его душе имеется. И верить хотелось где-то в самой глубине сознания, что желание то лишь на нее распространяется.

Клэри к звукам прислушивается, но не слышит хлопка двери входной, шагов по лестнице не слышит, и чуть смелее становится, проходит вперед, и покрывала тонкого пальчиками касается, ведет по постели медленно, невесомо, и мысли у нее сумбурные, в голове все смешивается.

Она его сны представить пытается, да гадает, обнимает ли он подушку во сне так же, как она это делает, и любит ли он в одеяло с головой укутываться, или же предпочитает лишь едва им накрыться?

Она шелк черный разглядывает, на ощупь пробует, и румянцем щеки покрываются; Кларисса от кровати отходит, головой мотает отрицательно, глаза жмурит и лицо уже пылающее в ладонях прячет.

Те мысли, что внезапно сознание потревожили, да слишком уж неправильные, страшные, странные. Но представилось ей на мгновение, как она бы на этих простынях смотрелась, и ее волосы огненные на черном разметались полосами яркими; и рядом бы Он был, простыни под собой сминая, ее сминая и сжимая как тогда, на скамейке узкой, неудобной.

Но здесь же…

Здесь места было достаточно, и Кларисса в спешке комнату Себастьяна покидает, дверной ручки ладонью вспотевшей касается, и за собой захлопывает с грохотом излишним. Она по ступеням сбегает ногами босыми, и едва не поскальзывается на последней, в последний момент руки от лица отнимает, за перила хватается, равновесие удерживает и смеется нервно, с дрожью в голосе.
У нее усталость элементарная, и стресс от ситуации, в которой охотница оказалась. А еще побочный эффект от наркотика, определенно же, и никак иначе!

Да, именно на фоне этого у нее с головой не все в порядке, иначе как еще объяснить мысли те странные, и эмоции, что сейчас сердечко вынуждали ускориться, и по телу истому приятную разлить, да разрядом электрическим пронзая, ощутимо и с болью некоторой. Как еще объяснить то, что она о брате подумала, картину себе неправильную представила, и увиденное ей
п о н р а в и л о с ь

Лицо ее, с глазами прикрытыми, и улыбкой на губах истерзанных томной, сладостной; да руки ее от чего-то именно брата плечи обнаженные сжимали, и имя его с уст срывалось слишком отчетливо.

Это все дурман, может быть Себастьян взял с собой вчера немного, и незаметно ей подсыпал. Возможно, поэтому он шарф на нее накинул? Ведь он в дурмане был, очевидно же! И сейчас смеялся над ней, прекрасно зная, о чем именно сестрица думает, и чего, - кого, - желает вновь.

[indent] Нет, Фрэй!

Клэри ножкой в ярости притопывает, со ступеньки последней спрыгивает, и в свою комнату уходит, хлопает дверь так сильно, что едва ли не с петель ее не срывает, да грохот тот еще какое-то время по коридорам пустым гуляет, словно сквозняк в каждый угол заглядывает.

А она на кровать падает, сворачивается в клубок, и дыхание восстановить пытается. Шипит раздраженно, за волосы себя тянет, и в одеяло все же укутывается, от мира окружающего спрятаться пытается. И не замечает, как усталость накатывает, и сон спасительный в мир грез уносит.

В мире том ей сны странные снятся; и видит она будто бы Джейса, возлюбленного своего, да лишь когда руки к нему тянет, в объятьях укутывает, улыбка юноши искажается, и вместо него на нее уже брат смотрит, смеется жестоко, Клариссу к себе прижимает, и она вроде бы кричит, да не сопротивляется, сама в ответ льнет, и просыпается.
На часах еще вечер ранний, за окном едва закат занимается, окрашивает улочки цветами огненными, и Клэри нехотя из постели вылезает, выглядывает из-за двери осторожно, прислушивается. Тишина по-прежнему на сознание давит, смех чей-то с улицы слышен, но внутри тишина одинокая, и Кларисса плечами передергивает в раздражении, на чувстве себя странном ловит, что за брата беспокоится. Впервые он ее так на долго одну оставил, и даже сообщения никакого не прислал.

А если случилось что-то, то как она узнает об этом? Как вернуться домой сможет, и… Как вообще одна останется?

Час минет, а она от окна не отходит, спальню свою шагами меряет, да раздражением полнится, тревогой и беспокойством. Кровать пинает, охает от боли жгучей, за пальцы хватается, и на ноге одной в ванную прыгает. Шипит и морщится, пальчики ушибленные потирает, и все же в душ заходит, встает под струи воды горячие, тем самым тревогу с себя смыть пытаясь.

У нее волосы от воды влажные, разводами тонкими по футболке стекают, и она в шортах коротких, на босу ногу; и на звук оборачивается, да на губах улыбка внезапная, облегчение и радость.

Но только в себя приходит тут же, опомнится и кулаки сожмет в раздражении, вдохнет медленно и выдохнет, сморщится, нахмурится, и зубы сожмет, чувства свои успокаивая. Она злиться на него обязана, а не радоваться возвращению.

И не сразу как-то соображает, что смех из-за двери женский.

Лишь к двери прислоняется, ушко к древку прикладывает, и в звуки вслушивается, что из-за двери доносятся. Она голоса различает, и глаза Клэри расширяются, взгляд темнеет в ярости, а внутри ураган из чувств формируется.

На нее словно ушат воды ледяной, и по спине струями холодными, неприятными, стекает. Она буквально чувствует, как краска от лица отнимается, и бледнеют щеки некогда румяные, да губы с цветом кожи сливаются. Душа ее изнутри чернотой заполняется, и скребется тьма когтями острыми, а Клэри ладони сжимает в кулаки, губы свои кусает до боли, и чувствует, как слезы предательские в уголках глаз скапливаются.

Он не один вернулся.

И пока она переживала, о нем думала, в неизвестности мучилась, он…
р а з в л е к а е т с я

А охотница дверь едва приоткрывает, да на спину брата взглядом натыкается, что на плече своем блондинку тащит, и видит брюнетку, что его наверх утягивает. И у Клэри на лице гримаса злобная, улыбка едва губы растягивает, да она дверь закрывает, себя сдерживает. Ей бы клинок сейчас, хотя она и подручными средствами обойтись сможет. Лампу со стола схватит, и в стену швырнет.

Наплевать. Пусть делает, что хочет.

Да только эмоциям волю дай, и уже не остановить.

Клэри замирает, прислушивается, и смех счастливый сверху до ее слуха долетает, шаги и кровати скрип. Слишком очевидный. Такой, что в сердце острием отравленным впивается, на сквозь пронзает.

И рычание яростное с губ срывается, охотница ладонями сметает все с трюмо, - падают на пол бутылочки декоративные, крема и косметика, - а затем она пальчиками за зеркало хватается, и с силой дергает, вынуждая предмет мебели упасть поверх некогда своего содержимого, полочкам из трюмо выскользнуть и беспорядком на полу рассыпаться, да осколки зеркальные по полу разлетятся в стороны разные, а Кларисса на все это со смесью злости и раздражения смотрит, на заднюю стенку трюмо забирается, и прыгает пару раз, доламывая, злость свою вымещая, ярость лютую.

Лишь спустя мгновение, когда стоны над ней громче станут, и она слишком отчетливо услышит имя брата, с чужих губ сорвавшееся; лишь тогда девушка ногой топнет, о стекла осколки поранится, зашипит, и в ванну направится, по пути раздраженно по стене ладонью ударяя.

Ей закричать захочется, или и вовсе в спальню вломиться, и попросить тише быть,
(за волосы девиц выпроводить)
но Фрэй понимает, что слишком явной ее эмоция будет, и брат сразу все по лицу прочитает; поймет, что вовсе не шум ее раздражает, а присутствие девушек, что его вниманием владеют, получая то, чего сама она так и не получила.

[indent] Да и не хотелось!

Она под струями воды ступни промывает, осколки извлекает из кожи покрасневшей, и старается отгородиться от того, что в другой комнате происходит. Но только раздражение никуда не спрятать, да ту эмоцию, о которой она думать не хотела. Даже мысленно название ее произносить не желала, но все же понимала, что ревнует она,
р е в н у е т

Так, как не ревновала прежде.
Как не ревновала Джейса,
(повода не было)
или Саймона,
(он вообще другом всегда был, за исключением того периода мимолетного)
или еще кого-либо, ибо прежде она никогда так из себя не выходила, никогда ранее не опускалась до мебели крушения, и сейчас лишь плечами пожимала, пока еще не понимая, как брату погром в своей спальне объяснит.

Впрочем, она не планировала перед ним отчитываться. И ему совершенно знать не обязательно, что трюмо да лампа жертвами лишь этой ночью стали. Возможно ведь, что она могла еще днем их сломать. Случайно, например. Когда перестановку затеяла.
Почему нет?

Звуки сверху стихают, а Кларисса лишь глаза закатывает, полотенцем ноги промокая. Этой ночью не она одна не спит, но только лишь ее одну ярость с головой переполняет. Она брату все высказать хочет, или же промолчать – сама еще не определилась. И в комнате ее сознание не держит, подталкивает к выходу, да пальцы подрагивающие дверной ручки касаются, проворачивают, и дверь тихо приоткрывается. Там – полумрак, и она выходит тихо, на одну ногу ступает осторожно, ибо каждый шаг легкой болью в ранах отзывается, и взглядом в обнаженную спину брата утыкается.

На его коже свежие следы от ногтей, некоторые даже глубокие, красные; и по телу разводы багряные, Клэри лишь кулаки сжимает, и назад пятится, уйти хочет, да вздрагивает.

У нее в душе эмоции лютуют, она не дышать старается, ибо боится, что своим сопением яростным лишь эмоции свои же с головой выдаст. И голос брата такой спокойный, удовлетворенный, от чего она лишь еще больше раздражается. И усилий неимоверный себя в руках держать стоит; совсем с трудом эмоции внутри удерживает, и ближе подходит, взгляд отводит от брата, не желает смотреть на следы недавней страсти чужой.

Она свое безразличие продемонстрировать хочет, да показать ему, что он совсем для нее не важен, ей все равно.

Я не голодна. — Она плечами передергивает раздражительно, морщится едва, и голос ее звучит слишком резко, ночную тишину прорезает. — Лучше о своих спутницах позаботься. Им, после такого секс-марафона, завтрак в постель точно не помешает.

Кларисса глаза на миг закатывает, брови изгибает, губы поджимает недовольно, и мимо брата к холодильнику проходит, случайно плечом задевает, и отшатывается, вздрагивая.
Она дверцу холодильника открывает, и дыхание переводит, беззвучное ругательство с губ срывается, и глаза на миг закрываются. Она себя идиоткой считает, и пакет с молоком достает холодным.

Знаешь, раз уж я вынуждена жить с тобой, то можешь в следующий раз чуть тише быть?

Она молоко в стакан наливает, спиной к плите прислоняется, и пару глотков больших делает, усы молочные с губы верхней слизывает, и плечами пожимает.

Всю ночь под ваши стоны Джейса рисовать пыталась, и жалела, что терпеть это все приходится. Неужели нельзя как-то скромнее?

[indent] Или вообще не на моих глазах? А лучше вообще нигде и ни с кем.

Девушка стакан недопитый в сторону отставляет, и руки на груди скрещивает, голову к плечу склоняет, и на брата едва сощурившись смотрит. Она старается, - правда старается, - безразличие свое демонстрировать, да только раздражение все равно перевешивает, и ревность сердечко сжимает; взгляд невольно к следам ночи бурной возвращается, и на теле его следы от Ее ногтей давно затерялись под отметинами, что чужие пальцы оставили.

Это неприятно, да только Кларисса гнать прочь эти мысли должна; пока слишком поздно не стало, и мысль ее дневная в голове слишком прочно не укрепилась.

Ей нельзя о брате как-то иначе думать.
Не правильно это все.

Да только эмоции ее контролю не поддаются, и Кларисса выдыхает раздраженно, головой дергает, мимо брата проходит, на ходу бросая:

Впрочем, мне все равно на то, чем ты занимаешься. И с кем. Доброй ночи.

И в сторону спальни своей шаги делает, стараясь не прихрамывать, и надеясь, что это в глаза не так сильно бросается.

У нее ярость в душе закипает, и Фрэй побег предпочитает, ибо осознает, что не выдержит, и с обвинениями накинется, выплеснет всю боль свою, и слишком очевидными ее истинные эмоции станут.

Она бежит, чтобы только себя в руках удержать.
Ибо там, за дверью спальни, ее спасение.

Отредактировано Clarissa Fairchild (2018-02-20 04:03:11)

+1

14

http://sh.uploads.ru/etB6C.gifРазруби полено — и Я буду там,
подними камень — и найдешь Меня.

Джонатан был уверен когда-то, что ему не нужен никто.
По-настоящему не нужен.
Друзья - лишь пешки, союзники - как оружие, а враги для того, чтобы вновь и вновь доказывать собственное превосходство.

Его родной отец, Валентин, казался Джонатану слабым.
Он жизнь свою тратил на Круг, а мысли - на супругу-предательницу.
Жизнь с Валентином научила тому, что его отец за свою жизнь любил лишь одного человека, кроме себя, разумеется, и этим человеком была Джослин. Не сын и не дочь, даже не Джейс. Единственное его желание за рамками собственных целей - это квартира в которой будет Фэирчайлд, где ее одежды аромат будут хранить тонкий и голос звучать радостный. Чувства те Джонатан считал слабостью.
И не понимал почему все они были обращены к Джослин даже несмотря на то, что она бросила его и предала.

Стоило ли винить младшего Моргенштерна за скверный характер? Он во многом был копией Валентина, но и на ошибках его учиться умел. Думал что умел.
Пока в этой самой квартире не появилась Кларисса.
Глупо.
Её стоило бы просто запереть и не выпускать более. Заставить забыть жизнь прежнюю, навсегда воли лишить угрозами и силой, но... он не сделал этого. Не в полной мере, во всяком случае. Вместо этого выбрал долгую партию, в которой главной задачей было заставить сестру полюбить его, понять быть может, стать привязанной. Добровольно.
Джонатан хотел, чтобы сестра была рядом, чтобы смотрела на него, чтобы слушалась. И совсем не важно было кем для этого стать нужно: самым преданным другом, союзником или любовником. Все средства хороши, пожалуй даже все их использовать можно. Плевать как такое со стороны смотрится. Джонатан просто не умел себя ограничивать, если и получать что-то, так всё и без остатка. Если к себе привязать Клариссу, так не важно каким образом.

И в игру эту ввязываясь Себастьян и подумать не мог, что ему придется с девчонкой возиться.
Залечивать раны, гнев усмирять, что в разум потоком неумолимым врывался, а еще улыбаться ласково, будто бы улыбки эти так необходимы были. Люди глупые - всё на веру принимают. Нефилимы доверчивые - пытаются в ком-то отыскать путь к спасению. И Кларисса пыталась. На брата смотрела, будто бы свет в нем желала найти и каждый раз разочаровывалась, да только не до конца, всё новый шанс давала. Себастьян это знает. И пользуется этим. Он свою вину и раздражительность заглаживал заботой лживой, проверял каждый раз сестры реакции и искал ее новые слабости, искал точки чувствительные, на которые надавить будет проще всего и эффект сильнее получится.

Наверное она его не разочаровывала.

Себастьян смотрит в глаза гнева полные и обиженные, на пальчики в кулачки сжатые и голос резкий.
Клэри, Клэри, неужели ревнуешь? Неужели я тебя так задел? Знаешь, сестричка, а ты совсем слабая и глупая. Так просто, оказывается, твои чувства вызвать...
Нефилим голову к плечу склоняет, на слова ее резкие не реагирует. Что проку от них, когда чувства сквозь жесты так отчаянно наружу рвутся? Зачем ему на уколы мелкие внимание обращать, если сестра, вместо того чтобы спать сладко, вслушивалась в шум наверху? Ох, сестрица, милая, скажи, не хотела бы ты сама на их месте оказаться?
Моргенштерн девушку взглядом окидывает и ночь прошлая перед глазами встает. Тот дурман серебристый и те прикосновения, поцелуи страстные, стоны умоляющие. Он бы мог взять сестру, если бы только она все сделала правильно. Если бы только не вспомнила имя чужое, если бы страсть ее целиком брату принадлежала, а не возлюбленному далекому, этому простоватому слюнявому Эрондейлу!
И Себастьян сестре учится не верить, за ее попытками отгородиться трещины в защите отыскивает. Он ту броню хрупкую разобьет /пусть не сегодня, но все же/, а потом сломает Клариссу окончательно, подчиниться заставит, да забыть обо всем. Ему даже интересно: будет ли сестра и тогда ему нужна? Быть может после он выбросит ее, как сломанную игрушку, чтобы насладиться болью чужой и падением?
Хм...
Разве это не стало бы прекрасным вознаграждением за терпеливость?
Охотник голову к плечу склоняет, улыбается. Сестра дерзкой быть пытается, да только попытки те - слабые. Моргенштерн смотрит как та разворачивается резко и уйти собирается, вот только... Подожди, сестричка, я еще не наигрался. Как видишь, мне совсем не хочется спать. И заботится о той примитивной совсем нет желания.
- Клэри, стой. - Голос резкий, приказной и спокойный. Говорят приручая питомца, на него не следует голос повышать, он команды должен распознавать не по крику, учиться хозяина чувствовать сердцем.
Джонатан бар огибает, к девушке замершей подходит, напротив нее останавливается и смотрит на лицо пристально едва ли улыбаясь. От нее дрожь волнами исходит, вибрирует воздух теплый на коже его обнаженной. Словно птичка с крыльями хрупкими. Надломленными и перебитыми... Джонатан по скуле сестры пальцем бы провел, да спросил ее что та думает - срастутся ли, со временем, крылья легкие? Джонатан очень надеется что нет.
Только Моргенштерн ни о чем не спрашивает. Медленно на колено перед сестрой опускается, ведет пальцами по ножке ее от колена к щиколотке, а потом резко обхватывает рукой и вверх поднимает.
Фрэй приходится облокотиться о плечи его, чтобы не упасть ненароком. Себастьян же в свете тусклом ступню искалеченную изучает пристально, хмурится недовольно.
- И как это случилось?
Он ответа не ждет вразумительного, только напоказ озабоченно вздыхает и головой качает, поднимается с пола и сестру резко на руки вздергивает. Она - пушинка, совсем невесомая /кости птичьи/, Моргенштерну даже смешно становится от того, как сестра упирается, смотрит гневно и возмущенно, освободиться пытается, только в ответ на это он ее к себе сильнее прижимает.
- Полегче, сестренка, иначе уроню, - смех тихий и хитрый из горла срывается, по комнатам безмолвным в эхо разливается.

Он Клэри на диван опускает и приказывает ей на нем оставаться, к шкафу подходит и открывает один из отделов, самую простую аптечку достает, да к сестре возвращается, смотрит на нее изучающе, одну бровь насмешливо выгнув.
- Кларисса, ляг на живот или я сам заставлю тебя это сделать.
Конечно она против. Кто бы сомневался. Не Фэирчайлды, и уж точно не Моргенштерны, своим кротким нравом не славились, а вот упрямством - запросто. Только Джонатан аптечку на столике рядом оставляет, а следом руки на груди складывает в ожидании. С него станется и перевернуть сестру, да и привязать ее, чтобы не дергалась. Ему даже этого хочется. И кажется Клэри во взгляде опасном и предостерегающем замечает что-то, недовольно губы поджимает и переворачивается. Нефилим хмыкает, взгляд невольно по женским бедрам скользит и по платью чуть поднявшемуся, Клэри его поправляет спешно, будто бы почувствовала что-то.
Только тогда Джонатан у ног ее садится, за щиколотку к себе девушку притягивает ближе и ногу израненную к свету подставляет. Лампа освещает кожу нежную: следы крови на ней выступили от движений неосторожных. Конечно же она хромала, еще бы. Джонатан недовольно головой качает и вздыхает обреченно. Нет ничего лучше, чем заботиться о глупой сестричке слишком ранним утром.
- У тебя там стекло. И я не смогу наложить Иратце, пока не убежусь что осколков больше нет.
Приходится дернуть ножку еще ближе, подтаскивая к свету, да пинцетом поддеть осколки стекла мелкого, едва ли не в крошево превращенные. Себастьян сжимает сестру крепко, чтобы не дергалась лишний раз, свою пытку не растягивала, только все равно знает что больно ей. Приходится иголкой поддевать мелкие кусочки, кровить сильнее раны колотые, да слушать шипение чужое.
- Сама виновата, - Моргенштерн плечами пожимает и внимательно ножку изучает, - не думал что моя личная жизнь вызовет у тебя такую ревность, сестрица. Обещаю что в следующий раз буду внимательнее к твоим чувствам.
Он ухмыляется криво и лукаво, к сестре поворачивается, да только успокаивающе по щиколотке большим пальцем ведет, кожу нежную гладит и вырваться не дает вместе с тем.
Только на возмущение чужое Джонатан хмурится, пальцами побелевшими сильнее сжимает пинцет, намеренно болезненно последний осколок вытаскивает и хмурится. Чужой гнев он прерывает резким движением руки, отбрасывает инструмент ненужный и окровавленный, да на Клариссу вновь смотрит. Только мягкость из глаз исчезает.
- Клэри, может хватит уже?
Он с места встает, да только не отходит от девушки далеко, просто пару шагов делает и у дивана замирает. Она сесть успевает и Моргенштерн зажимает руками спинку дивана, запирает сестру и приближается к ней насколько это возможно. Чуть ли не шипит ей в лицо, да в пальцах жестких изо всей силы обивку сминает.
- Вчера ты своего ненаглядного Джейса звала, а сегодня высказываешь мне как вести себя в моем же доме? - Он злится. И злость эта черты лица делает острыми, почти отталкивающими. - Я отступил вчера, я делаю всё, чтобы твоя жизнь не превращалась в страдания, поверь, я бы мог поступить именно так. Так почему же ты, милая сестрица, - Себастьян лицо девичье за подбородок обхватывает пальцами жесткими, заставляет себе в глаза смотреть. - хочешь чтобы я сделал ее Адом?

Почему их разговоры оборачиваются ссорами, или молчанием злым да напряженным, чужим страхом, гневом собственным? Неужели для того, чтобы поладить, им обязательно нужен дурман какой-то, наркотик мощный или магия? У них кровь общая, сердца - одинаковы, да только Кларисса родство это все время отрицать пытается. Лжет. Постоянно лжет! Ему лжет, а главное себе самой. Себастьян на Фрэй смотрит и на чаше весов в его подсознании, пытается взвесить желания собственные. Чего ему больше хочется: отомстить сестре за терпеливость и покладистость излишнюю, или попытаться сыграть еще раз?

+1

15

https://a.radikal.ru/a10/1802/34/fd519d679556.gif https://c.radikal.ru/c26/1802/e0/ca2b22920308.gif
No hope, just lies
And you're taught to cry in your pillow

А состояние внутреннее на маленький чайничек похоже, что медленно закипает, и вот-вот уже засвистит, пар выпуская.
Да только за свистом взрыв последует эмоциональный, а может быть и вовсе будто бы ядерный. Она сама не знает, чем дальнейший разговор с Себастьяном обернется, и потому бежит, трусливо поджав хвост, дабы не сказать ничего лишнего, - правдивого, - и себя же не выдать с головой.

Она с ним не так уж и долго, чтобы успеть привязаться, но все равно в душе чувства странные поселились. Срок слишком маленький прошел, но Кларисса понимала, что брат у нее эмоции вызывает совсем другие, чем прежде.

Она его боялась поначалу, - хотя боится и сейчас, - да только…
Да только что?

Дело ведь вовсе не в пыльце фэйри, и даже не в тех двух девушках, что с братом пришли сегодня; и Джейс тут совсем ни при чем, ибо она его любит всем сердцем. Виной всему сама Кларисса, поскольку в один момент ослабила бдительность, и позволила брату проникнуть глубже в ее душу, чем позволяла до этого.

Она сама позволила ему мыслями своими завладеть, в сознании опухолью раковой разрастись и укрепиться.
На его доброту и ласку реагировала подозрительно, но подсознательно все равно верила, ведь искренне желала брата добрым считать. Она его улыбкам мысленно отвечала, хотя и понимала, что все то лишь маска, притворство. Но подсознательно, опять таки, в доброту брата верила. Верила, что его спасти можно, повернуть к свету, и сама же к нему тянуться начала.

А потом случилось то, что случилось.

Охотница сама себя не понимала, и лишь гадала, в какой именно момент это произошло. Когда она поняла, что поцеловать его первой – поступок правильный? А ведь именно в тот вечер она так и считала. Но разве могли те мысли спонтанно в голове сформироваться? Да нет же! Она могла не знать этого, но то желание импульсивное уже давно в ее голове зрело, наверное даже с того момента, когда он сам губ ее коснулся, еще не раскрывая ей своей истинной личности.
Она помнила ощущения, которые в тот момент испытала, но затем ее эмоции изменились. Целуя Себастьяна второй раз, она уже не чувствовала смеси чувств странных да ощущений двойственный. Тогда, в клубе, поцелуй ей доставлял удовольствие, и Клэри сама к его губам прижималась.

Нет, тот поцелуй ошибкой был, - ну как же!, - лишь эффектом от действия наркотика, и она сама не соображала, что делает (нет). И сейчас вовсе не ревновала, а просто злилась на то, что ей спать не дают.
И на самом деле на Себастьяна ей наплевать.

[indent] Кого ты обманываешь, Фрэй? Не ты ли часом ранее от ярости несчастную мебель разворотила? Под аккомпанемент стонов громких. Или это не ты от ярости полыхаешь, и едва сдерживаешься, чтобы не накричать на него, не ударить? Да, это наверное другая Клэри, которой не стыдно хотя бы самой себе признаться, что на брата ей вовсе не…

Девушка замирает, мысль в голове обрывается, и брови вверх недоуменно взлетают; она головой едва дернет в сторону, взглядом обнаженный торс Себастьяна выхватывая, да тут же смещая взгляд на лицо его.

Что ты делаешь? — Она внимательно следит за тем, как он на колено перед ней опускается, и внезапно Кларисса едва ли не хихикает нервно, ситуацию в голове совершенно иную представив, да тут же эти мысли из головы выбрасывая. Что за бред? — Эй, полегче!

Она шипит возмущенно, и ладошками плеч его касается, кожи обнаженной горячей, и сердце пару ударов пропускает, Кларисса губу закусит, и сморщится.
Ей касаться его неприятно, на коже следы чужого присутствия, и запах духов женских от брата исходит тошнотворно-сладкий, такой, что охотницу мутить начинает. Только, скорее всего, не от самого запаха, а от осознания, что чужой он, враждебный. И она кошкой себя чувствует, что едва ли не рычит злобно, когда понимает, что ее территорию кто-то другой пометил.

Какая разница как?

На вопрос огрызается, и ноготки специально в плечи сильнее на миг впиваются, - пусть и Ее отметины будут, почему нет?, - да Клэри охает возмущенно, за шею Себастьяна обхватывает, и губы поджимает. Не смотрит на него, но вырваться пытается, брыкается не сильно, краем сознания понимая, что бесполезно это все, без толку.

Может хватит уже заботу мнимую демонстрировать?

Она на него в ответ возмущенно смотрит, может даже переглядеть бы пыталась, войну взглядов выстоять, да только в его глазах нечто такое замечает, от чего спина мурашками покрывается, и Кларисса вынуждена подчиниться, перевернуться на живот, дрожь во всем теле легкую на миг ощущая. Ей мысли свои не понравились, и взгляд тот был слишком многообещающим; Джейс на нее так не смотрел никогда; и захотелось ей внезапно покладистой стать, покорной, строптивость свою отложить до более удобного случая.

А настанет ли он?
(Господи, о чем она вообще думает?!)

Клэри взгляд его чувствует, и от этого неуютно как то становится, румянцем щеки покрываются, и казалось бы, будто только сейчас она в полной мере осознала, на сколько ситуация вся со стороны странная. Мысли ее сумбурные, эмоции и обещания невысказанные, да слова тихие, движения заботливые, и шипение с губ полных возмущенное, с нотками боли срывающееся.

И ей прикосновения его приятны; от пальцев, что щиколотку поглаживают, и щекотно и дрожь странная по телу, ножки мурашками покрываются, а по телу тепло разливается томительное. Кларисса на мгновение вспыхивает, и ногой дергает, руку брата скинуть желает. Ей от самой себя стыдно становится, и желание в комнату уйти все лишь возрастает.

Нельзя, нельзя ей с ним наедине оставаться, в полумраке гостиной сидеть, да так близко жар его кожи обнаженной чувствовать. После вечера вчерашнего все это лишь мысли странные вызывало, эмоциями сознание полнилось, да Кларисса избавиться от них хотела, перестать о брате думать постоянно; каждое его слово анализировать, действие.

Черт возьми, у нее Джейс есть, он ждет ее, ищет, и скучает. Он любит ее, и с ним все так спокойно, все размеренно и уютно. Себастьян же больше на дорогу с неровностями похож, где что ни шаг, так обязательно препятствие. С ним все слишком непросто, она не может о следующем его шаге догадаться, и лишь голову ломает постоянно над тем, что он скажет, или сделает; как на ее поведение отреагирует. По ее подсчетам, он должен был на грубость явную огрызнуться в ответ, сказать что-то вроде того, что не ее это дело, с кем он спит, и как спит, но вместо того брат лишь заботу проявил, и сейчас вынуждал ее слова его слушать, что со смехом тихим с губ срывались.

И Кларисса краснела, понимая, что Себастьян вслух слово произнес, которое она в мыслях говорить не смела. Он слишком легко ее истинные эмоции разгадал, словно они на лбу были написаны, и не прятала она все так внутри себя старательно.
И теперь смеялся над ней открыто, а она лишь снова ногой дергала, ойкала, да в защиту свою ничего толкового сказать не могла.

Я не ревную, сам ты ревнуешь! С чего мне вообще тебя ревновать?

Она ногой снова дергает, отворачивается от брата, и губы быстро облизывает. У нее голос три раза дрогнул и на пару октав выше стал именно в тот момент, когда она слово это ненавистное произносила; чувство гадкое, ревность проклятая. Да только Кларисса ее за раздражением прячет, что со смущением накатывает, и в защитную реакцию преобразуется.
Ведь не зря говорят, что лучшая защита, это нападение?

И охотница садится резко, вопрос Себастьяна игнорируя. Она на него не смотрит, сбежать желает как можно скорее, под одеялом спрятаться, и подушкой голову накрыть, чтобы не слышать ничего, лишь дыхание собственное, и сердечка стук неровный.

Но у брата иные на этот счет планы.

Он ей путь отрезает, и смотрит охотница сначала на руки его в недоумении, а затем взгляд на его лицо поднимает, назад подается, спиной в спинку дивана вжимаясь. Да только дальше некуда, ей не увеличить расстояние, и взгляд его потемневший слишком близко; губы его на минимальном расстоянии, и дыхание ее кожи касается, с ее собственным нервным смешивается.
Испарина на спине выступает, холодными нитями вдоль позвонков стекает, а Клэри сглатывает судорожно, в слова вслушивается, за движением губ следит завороженно. И хмурятся брови ее, глаза расширяются от удивления, и она губы собственные в миг пересохшие облизывает быстро; взгляд с его губ на глаза смещает, и обратно, не решается прямо в лицо смотреть; морщится.

Ты бредишь, Себастьян!

Она вдох делает, головой дергает, пытаясь пальцы его с подбородка своего скинуть, да ладошками его оттолкнуть пытается; а в голове мысли лихорадочно скачут, она вспомнить пытается, когда имя Джейса произносила. Пытается, да не может. Лишь брата вспоминает, его руки и губы, и наслаждение, которое испытывала. Помнит урывками, смазано, но Его лицо – отчетливо. Она не могла спутать, хотя в один момент ей показалась, что она Джейса видела. Вроде бы показалось. Или это сном было. Или… Она не помнила. Не помнила ничего такого, и сейчас решила, что не станет что-то доказывать, попытку побега лишь повторить попробует.

Совсем рассудка лишился? При чем здесь вообще Джейс?

Она снова его толкает, да брат сильнее, он отпускать ее не намерен, лишь за запястья перехватывает, и к дивану придавливает, удерживает собой, и слова с губ его срываются невозможные, да слишком уж сознание будоражащие. И Клэри слишком отчетливо тот вечер вспоминает; как извивалась, и сама же с него одежду срывала; как желала к нему ближе стать, и совсем в чувствах увязла, эмоциям отдалась без стыда и совести.

И Кларисса дрожит всем телом, дергается, да злость ее до краев заполняет. Обида в сердечке девичьем с каждым ударом все нетерпимей становится, и слезы едва в уголках глаз скапливаются, злобные, яростные. Она вспоминает, как хотела его до безумия, и как посмеялся он над ней, когда водой ледяной окатил.

Она вспоминает, и слова его слушает, да только не воспринимает, все на своем в мыслях настаивает, и дергается сильнее, ногами помогает; брата с себя скинуть желает, и в момент один ей удается чудом запястье высвободить.

Она может быть пожалеет, но после, а пока ее ладошка его щеки касается ударом звонким, и Клэри вперед всем тело подается, момент выигрывает, и освобождается; отпихивает брата от себя, и за спинкой кресла словно за стеной прячется.
Смотрит на него взглядом яростным, и щеки ее румянцем пылают то ли от смущения, то ли от злости; возбуждение от ситуации всей дикой по телу проходит разрядами молний, и Кларисса сама себе противна, что эмоции такие в ее душе возникают, чувства слишком уж явные.

Да ты сам на себя посмотри! Привел меня не известно куда, соблазнил, а затем водой ледяной окатил забавы ради! Весело тебе было, Джонатан? Весело?!

У нее голос повышается истерически, и эмоции уже через край, ничего их не сдерживает. Пальчики обивку кресла сжимают яростно, а Клариссу дрожь едва заметная бьет. В уголках глаз слезы злые скапливаются, и она все свои силы призывает на то, чтобы не позволить каплям прозрачным по щекам скатиться. Нельзя брату обиду свою демонстрировать, лишь только злость на ситуацию всю, на ее заточение, а не на то, что она к нему что-то испытывает, и от этого же бесится.

Ты! — Она пальчиком на него указывает, а в следующее мгновение уже вновь подле него оказывается, толкает в грудь ладошками, и взгляд ее как у кошки дикой, едва ли огнем не полыхает в самом деле. — Ты заставил меня пойти с тобой, угрожал моим близким! Держишь тут в качестве пленницы, никуда не выпускаешь, даже стило не даешь! А теперь еще привел не известно кого в дом! И после всего этого еще угрожаешь мою жизнь в Ад превратить? Да не пойти бы тебе к дьяволу, Джонатан, со всеми своими угрозами?

Кларисса на крик срывается, снова брата толкает, в грудь кулаком бьет.
Она вся словно из ярости состоит, кожа ею пропитана основательно; охотница адреналин в крови чувствует, и даже боль в ноге не отрезвляет, она на задний план отошла молча, и не высовывается.

А у Клэри слова яростные с языка срываются, и движения нервные, пальцы подрагивают, и сама она подрагивает, да только не останавливается, не желает замолкать и даже не думает о том, как со стороны ее истерика может выглядеть. На сколько она нелепая и никому не нужная.

Да только Клэри все это не волнует, у нее эмоции через край выплескиваются, и на брата словами выливаются. Она ему гнев свой демонстрирует, ревность с ним смешивается, и ураган из чувств в душе лютует довольный, что наконец она волю себе дала, сдерживаться перестала.

0


Вы здесь » Crossray » Другой мир » цветы зла


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC